Радио Зазеркалье

Публикуем подборку стихотворений архитектора-реставратора и автора радио «Зазеркалье» Николая Вороновского.

Города давно уже стали предметом поэзии. О них выразительно говорили в стихах и Верхарн, и Брюсов, и Цветаева, и Пастернак, и сколькие еще! Город по природе своей есть архетип. У кого-то это рай или Небесный Иерусалим; у кого-то инфернальное чудовище, спрут, пожиратель людей. Для меня город — не только поэтически амбивалентен, но и символичен с самого детства. Москва проросла в меня своими смутными смыслами и магией прекрасных и жутких свето-теневых контрастов, в которых душа вдруг находит свои отражения-проекции. И начинает грезить.

 

Стансы

Пусть город развернулся драмой,
Речитативами дорог,
Но всем путям предел упрямый —
Окрайных кладбищ эпилог…

Смолкает слово… Гаснут окна…
Как будто все это всерьез!
Как будто бы Москва размокла
Не от туманов, а от слез.

Как будто, все еще влюбленный
В тебя, мой город, под венец
Иду, неволей заключенный
В амфитеатр твоих колец.

Все ближе к сердцу, ближе к центру, —
Во мглу дворов, в счастливый ад!..
Театр пустеет, и над сценой
Ночные фонари горят…

 

Полусны

Казалось, в проездных воротах
Сгустилась ранняя весна.
Еще чуть-чуть и на приходах
Заблаговестят чудеса…

Зачем же этот сон тревожит,
Как ветер, что стучится в ставни?
Еще чуть-чуть и превозможет
Усилье сна насилье яви;

И тропами Замоскворечья
Через парадное войдешь
В московское простосердечье,
В московское лукавство тож…

Но съеден слепотой куриной
Едва забрезживший мираж.
И под снегами крыши стынут,
Как днища затонувших барж…

Москва

Ищу дождей, ищу пустых домов,
Молчащих, гордых, как гора кургана.
Необитаемость — вот тайна городов,
А роскошь, блеск — лишь инвентарь чулана.

Москва! В тебе искал я Бога,
Бродя между помоек и дворов,
То камень слушая, безмолвствующий строго,
То яством становясь твоих пиров…

Оскалы окон разрастались смехом,
И за шагами лестницы гнались
Бросками маршей, камнепадом эха,
И этажами расчленяли высь.

А там чердак, там небо, там глаза,
Что правду скажут, не тая, без скидок.
Там почерневшие от сажи образа
Созвездий древних из жемчужных ниток.

Вот Андромеда, Лира, Скорпион…
Фонарь и ресторана чадный зев.
Автобус тупорылый… Вот Дракон,
Полярная звезда, Младенец, хлев,

Фигура темная над белизной пелен,
Чей абрис, чей наклон сквозит в прохожей —
И в молодой, и в этой старой тоже,
В ветвях деревьев и в конце времен…

Он был рожден… Я видел в переулке,
Как три царя сквозь подворотни шли,
Боясь споткнуться, уронить шкатулки.
Но стены их надежно стерегли.

Так одиночество нас стережет с рожденья,
Став алтарем, куда нам не войти,
Пока не примем нового крещенья,
Смывающего все следы и все пути.

А, может быть, в дворах белье сушилось,
Младенца не было и не было пелен,
И не было царей?.. Но ведь молилась
Душа уставшая! Был этот дождь, был сон,

Был город… И над ним всегда склонен
Тот силуэт, что в девушке, в старухе,
Что в каждой женщине стократно повторен,
И все еще протягивает руки
В дожди, в снега и в колеи времен.

 

***

Взор увязал в смоле вечерней
И город обливался соком
Той бражной мглы, что к этим срокам
Сберег небесный виночерпий.

И парка высилась громада,
Где, правосудью вопреки,
Деревья, как еретики,
Всходили на костер заката.

Мир стал тяжелым и немым,
Стал запечатанным в конверте
Посланьем памяти из смерти
В пустыню к без вести живым.

Щебет

Зачем-то светлели низины,
Зачем-то говоры птиц
К горящей, Неопалимой,
К глядящей сквозь уголь ресниц,

Неслись щебетаньем хвалебным,
Слетали с Плющихи к реке,
Тянулись Арбатом и Хлебным
К лачуге на пустырьке…

Дымились лучистые лужи.
На стенах снежинки, как соль.
Но узел все туже и туже,
И горлом вот-вот хлынет боль.

Раскрылись подземные спуски
В слежавшиеся пески…
Молитвы — кровавые сгустки
На липком челе тоски.

А щебет — как зов, как память
Затерянного в садах, —
Того, что могло изранить,
Что грезилось в детских снах…

 

Московская весна

Прекрасна ты, Москва, как девочка-калека,
Без рук, без ног, но сквозь тоску позора —
Последний отсвет тайны человека –
Ее страдальческого ангельского взора…

Мы, обитатели твои, тебе сродни.
И мы несем в себе свою увечность.
Пусть так дождливо-тусклы наши дни,
Но в каждом ангел коротает вечность.

О влажный день! Какой-то танец влаги!
И память молнией выхватывает вдруг
И мартирологи потерянных подруг,
И кипы зря исписанной бумаги…

Но разве зря? Конечно нас не вспомнят
По фотографиям, оставшимся от нас.
Но нас впитает пыль сродненных комнат,
Листва Царицино и гипс разбитых ваз,

Что жалко мреют в тьме московских парков…
Давно ль мы пламенели, как заря?
И ныне, чувства раздувая из огарков,
Мы твердо вызубрили холодность огня.

И все ж не зря… Как будто сердца пропасть
Соприкоснулась с пропастью иной,
Чужой судьбы предощутив сокровность
Своей бездольности сейчас… в Москве… весной…