Радио Зазеркалье

Впечатлительным людям советуем читать осторожно.

Поезд резко дернулся и остановился. За окном по-прежнему была все та же непроглядная белая мразь: как будто кто-то быстро махал перед лицом тюлевой занавеской. Пассажиры на полках зашевелились. Со столика с тихим металлическим звуком упала фольга из под курицы. Маша открыла глаза, приподнялась на койке и выглянула в окно. Из окна можно было разглядеть только небольшой кусок занесенной снегом платформы и бесконечный черный окоем леса за ней. Где-то слева палил станционный фонарь, обдавая купе синеватым мертвецким светом. Здоровенный мужик с верхней полки свесил ноги в темных домотканных носках и закряхтел. В воздухе разлилось почти праздничное ожидание и через несколько секунд послышались стуки раздвижных купейных дверей и голоса проводников. В темный проем протиснулась пергидрольная голова и сообщила: «Граждане, собираем вещи, в связи с непредвиденными обстоятельствами поезд дальше не идет». Мужик в домотканных носках снова закряхтел, как-то обреченно и соглашательски. Люди молча задвигались в полуосвещенных квадратах купе по всему поезду, и только Маша осталась сидеть на своей койке. Ее слегка потрясывало. Маша открыла сумку и порылась в кармане на молнии. Ничего не найдя, вздохнула по-пассажирски, достала со дна разломанную конфету «холодок» с прилипшей табачной стружкой, положила в рот и принялась одеваться.

Снаружи мело. По прямоугольной площадке бегали проводники и какие-то люди в штатском, одетые в темно-синие френчи. Они убеждали пассажиров не толпиться. Те, оказавшись на платформе, словно сбросили с себя магический заговор поезда, в котором пергидрольные головы и синие френчи властвовали безраздельно, и стали возмущаться. Возмущения были однородные и будто записанные на пленку. В разных концах платформы вдруг выпирали из общего гула хорошо поставленные мужские и женские голоса, кричащие: «Безобразие! Какие еще особые Обстоятельства!» — и один полудетский, мальчишеский голосок звонко возвещавший: «А билет покупали до Сургута!». Детский голосок возникал постоянно в разных местах, а звучал совершенно одинаково, отчего Маше казалось, что мальчик огромными прыжками перемещался в пространстве.

Люди в штатском суетились отдельно от пассажиров и не обращали на них внимания. Маша рассосала остатки «холодка», вдыхать морозный воздух стало больно. С платформы никого не выпускали «до дальнейших инструкций», обратно в поезд никого не пускали тоже. Люди мерзли и переминались с ноги на ногу, другие садились на вещи.

Маша повернулась направо и постучала по дубленому плечу какую-то тетку: «Извините пожалуйста, вы не подскажете где здесь аптека?».

Тетка посмотрела на нее удивленно «Откуда ж мне знать, девочка, мы же с тобой на одном поезде приехали». Действительно, подумала Маша, теряю прыть.

Вдалеке послышался щелчок громкоговорителя, и мужчина в синем френче сообщил: «Группируемся, граждане, возле своих вагонов! Не разбредаемся! Сейчас будут информировать!». Через секунду затрещал громкоговоритель: «В связи с прохождением по путям сообщения Москва — Сургут инспецкионного поезда маршала трудовой партии Кореи Пак Чжон Дука пассажиров поезда 454к Москва-Сургут просим остановиться в поселке городского типа Мжа до завтрашнего вечера. В 19:30 по местному времени от платформы Мжа отправится поезд до Сургута. Будьте внимательны и сохраняйте ваши билеты». Напоследок громкоговоритель внушительно зашипел и потонул в возмущенных голосах. Снова в дальних концах платформы Маша расслышала детскую жалобу: «Билет-то покупали до Сургута!». Голосок звучал теперь обиженно — так, что Маша легко представила себе оттопыренную детскую губку и блестящие от разочарования глаза. Синие френчи разом смылись, и Маша почувствовала себя окончательно брошенной.

С одной стороны по прежнему чернел лес, с другой — светились редкие огоньки поселка городского типа Мжа. Преимущественно пятиэтажного, дома из цельных блоков, пенобетон, новая технология. Прямо у станции несколько деревянных бараков уныло сгорбились под давлением неизбежного наступавшего будущего. В этих краях, впрочем, будущее казалось растерянным и заброшенным, как недостроенная железная дорога, ведущая к великому недостроенному городу. Маша аккуратно спустилась по обледенелой лестнице со станции и услышала странный звук, похожий на детский голосок, требовавший разобраться с билетом. Звук этот, однако, был совершенно природным, естественным. Маше не хотелось идти на звук, да и надо было скорее найти аптеку, но подчиняясь какому-то неопределенному желанию сделать все назло, она ступила в снег около платформы. Асфальтовый прямоугольник перрона оказался на уровне Машиного носа, а прямо под ним простирался белоснежный, нетоптанный снег.

Маша пробралась под лестницу и остановилась. Здесь был самый концентрат звука, засосавший Машу в свои завихрения. В полусне она вытащила из кармана чуть подмокшую сигарету и закурила. Детский зимний писк обоволакивал Машино демисезонное пальто. «Это просто ветер», — поняла Маша, но уходить не торопилась. Под платформой было сонно и тепло, несмотря на пронизывающие всполохи метели и ветра. Внезапно вдалеке послышался вопль приближающегося инспекционного поезда. Машин желудок сжался, приготовившись исторгнуть завтрак, обед и ужин. Стало страшно. Детский писк скоро стал почти неразличим во всепобеждающем грохоте колес. Поезд, напоминавший раздутые черные гробы, проезжал мимо платформы не снижая скорости. Генеральская прыть его была раздражающей. Маша вперила взгляд в сливающуюся полосу черных колес. Ее тошнило.

В поселке Маша в первую очередь нашла синий шар над входом в государственную аптеку. «Извините, пожалуйста, у вас можно купить кодеин?» — Маша постаралась придать лицу непроницаемо-дружелюбное выражение, словно и не она покупает кодеин ночью в аптеке поселка Мжа.

– Какой еще кодеин, девушка. Рецепт есть?

– Ну, конечно, ответила Маша, конечно, есть. – Потом развернулась и быстро вышла на улицу. Рецепта не было. У порога аптеки Машу вырвало под синим светящимся шаром. Нужно было искать гостиницу и ложиться спать. Маша быстро повернулась обратно к стеклянной двери, распахнула ее и, подбежав к прилавку, купила пузырек корвалола. На улице она открыла его и выпила целиком.

В гостинице «Молодежная», представлявшей собой пятиэтажное здание из того же заунывного пеноблока, Маше не удалось найти места. Молодой человек с быстрыми и красивыми глазами мошенника отвел ее в сторону и горячо зашептал, распространяя запах трехвездочного коньяка: «Девушка, понимаете, нельзя тут искать комнаты на местах, нельзя, нельзя, тут, понимаете, есть некоторая загвоздка. Оставайтесь вот в фойе, что вам, ночь переждать!». Маша разозлилась, стало обидно за кодеин. «Вот еще, хер тебе,» – невежливо подумала она. Вспомнилась мама-научный сотрудник. Мама бы не одобрила «хер тебе», но, с другой стороны, мама бы и кодеин не одобрила. Вслух Маша сказала быстроглазому гражданину, что желает снять комнату на ночь невзирая на особые обстоятельства, а спать в фойе не желает. Быстроглазый оценил ситуацию, сразу неуловимо поменялся. Откуда-то из спины жестом фокусника он извлек увесистую книжку формата А4, глянцевая печать. Маша ощутила стеснение, какое всегда у нее возникало при встрече с роскошью.

– Смотрите, сообщил гражданин, только внимательно. У нас, дело в том, что даром что поселочек-то маленький, а серьезные люди живут. Большие! – последнее слово было произнесено с особенным воодушевлением и осторожностью, словно Быстроглазый опасался выронить из слова какой-то звук.

– Дело, в общем-то, такое, простое, гражданочка. У нас снимать квартиру можно исключительно ПОНОЩНО. — странное слово он произнес медленно, во избежание недоразумений. – То есть, на одну, значится, ночь. Подписывать ничего не надо, а надо только выбрать. Фонд квартир у нас небольшой, а вот люди живут большие… Тут, конечно, будет некоторое неудобство, никак не избежать. Понимаете, размеры, так сказать, несходные, но, тем не менее, на кровати можно отлично улечься, а в случае чего и вместо матраца подушку положить. Да что мы с вами тут беседуем, давайте, возьмем, значит, машину, да и проедемся, на месте вам все покажу.

Быстроглазый спрятал глянцевую книжку обратно за спину, так и не дав Маше ее рассмотреть, и направился к выходу. Маша вздохнула и пошла за ним, по дороге размышляя о том, как бы завернуть в другую государственную аптеку за пузырьком корвалола, а может быть, и за кодеином.

Машина была неопределенная, черная и слишком большая для пассажирской. На переднем сиденье Маша долго пристегивалась, продолжая вздыхать. Быстроглазый гражданин сел за руль. Совсем скоро пеноблоки скрылись из виду, и теперь с одной стороны темнели леса, а с другой лежало неприятно пустынное белое поле до самого горизонта. Слева, на краю поля, Маша увидела серое монолитное здание, показавшееся ей совсем близким. Однако гражданин продолжал рулить, а здание приближалось по капельке, по чуть-чуть, неуверенно и почти не меняясь в размерах.

– Через полчаса будем, – сообщил Быстроглазый. — От оно, уже видать — конфеты и питье.

Действительно, через 15 минут Маша разглядела на фасаде здания сияющую надпись «Конфеты и Питье». Теперь Маша наконец поняла, почему здание показалось ей близким — «Конфеты и Питье» выглядели мегаломанской насмешкой над обыкновенным домом быта. Серые камни простирались в обе стороны насколько было видно глазам, а крыша, казалось, покоилась в небесных умиротворенных пределах, откуда взирал на здешнюю пустынную хмарь непоколебимый еврей-диссидент.

– «Конфеты и Питье», значит, выстроили наши большие люди, для увеселения народного и повышения благосостояния и культуры отдыха, — сообщил Быстроглазый гражданин. — Но это с одной стороны. А с другой стороны, никто, знаете ли, в «Конфеты и Питье» не ходит. Потому что выстроили его Большие, — Машу начала раздражать манера быстроглазого гражданина подавать информацию так, словно именно последние фразы имеют наибольшее значение.

– Потому, продолжил он, и с квартирами у нас так. Не желают снимать, хоть бы и ПОНОЩНО.

– Я желаю, – сказала Маша. — Желаю и прямо сейчас.

– Ну тогда, значит, выбирайте, — ответил Быстроглазый с ужасом в голосе и протянул ей глянцевую книжку.

Маша открыла первую страницу. На ней была изображена обыкновенная квартира: складной диван, шкафы, кухня. Рядом с вещами на каждой фотографии стоял быстроглазый гражданин, потому было совершенно ясно, что все вещи сделаны в два или три человеческих размера. Маша полистала книжку. Кое- где столы и диваны выглядели размером с одноэтажный деревенский дом, если судить по отношению к быстроглазому гражданину, на других фото бывали чуть выше его роста.

– Вот так, — быстро и нервически проговорил гражданин, диковато озираясь на блистательный ансамбль «Конфет и Питья». — Выбирайте, девушка, быстрее, только имейте в виду, чем больше — тем хуже.

Маша недоуменно посмотрела на гражданина и ткнула пальцем в третью картинку. Гражданин кивнул и завел мотор.

На пороге огромного пятиэтажного здания из пеноблока он вручил Маше ключи и забрал деньги. Снова всплыло лицо мамы-научного сотрудника — надо было замок сначала проверить, чертыхнулась Маша. Квартира располагалась на первом этаже, слева. Маша вставила в огромный замок тяжелые ключи и несколько раз повернула. Внутри все оказалось таким же, как на картинке, но с неуловимым запахом людского присутствия. Маша преодолела длинный коридор и зашла в единственную комнату, посередине которой расположилась кровать размером с небольшой дворовый стадиончик для футбола. К кровати, однако, была предусмотрительно приставлена лестница, вроде тех, что стояли в чулане в квартире мамы-научного сотрудника на Чистых Прудах. Маша забралась на кровать и съежилась, рассматривая стены. На стенах висело несколько больших грамот, подписанных «Председателю правления поселком городского типа Мжа И.Ф. Сынко». Маша некоторое время пыталась приставить к инициалам известные ей имена, но с отчеством выходило какое-то напряжение. Ее вдруг неприятно взволновало наличие множества фотографий на стенах, изображавших одного и того же одутловатого мужчину средних лет. Фотографии отсылали к двенадцати подвигам Геракла. На одном снимке И.Ф. Сынко, держа в крупной толстопалой руке гигантский шланг, стоял над конюшнями с демонтированными крышами и поливал их зловонные внутренности потоками воды. В другой руке председатель держал маленького коника с испуганными глазами. На другом снимке тот же председатель, отбиваясь ногами от стаи крошечных собак, разрывал пасть бультерьеру-переростку. На третьей фотографии Председатель И.Ф. Сынко в окружении толпы крошечных жителей поселка городского типа Мжа принимал из рук микроскопического ребенка венок из лозы.

Маша еще раз оглядела комнату. На столе стояла початая кружка, содержания которой Маше было не видно, и тарелка с обглоданными костями. При взгляде на кости Машу опять посетило какое-то странное чувство, напоминавшее качку. «Кодеина не купила,» — злобно вспомнила она и повернулась на другой бок.

Маша проснулась от страшного грохота, доносившегося из коридора. Она приоткрыла глаза и увидела силуэт огромного размера, согнутый в позу, какую обычно принимают, расшнуровывая ботинки. Силуэт натужно кашлял, как бывалый курильщик, напоминая Маше папу-академика. Маша поджала ноги и постаралась зажмуриться, чтобы заснуть снова. На кухне послышалось копошение, загудела конфорка. В комнате чудовищной сиреной завыл телефон. Председатель быстро прошагал из кухни в комнату и поднял трубку.

– Да, да, товарищ Коптюк, конечно же, само собой! – Бодро проговорил председатель. – Это мы их прижучим еще! Как же как, же, работаем! Не покладая рук! Благоустраиваем и благоустраиваем, повышаем, так сказать культуру быта! Как говорится, чтоб прекрасна и свежа средь соседних деревень расцветала наша Мжа, хорошея каждый день. Наш, наш поэт, лауреат. А за груз спасибо, не далее как два часа назад целиком на станцию пришел.

«Ох, вода же!» — Воскликнул председатель, и оторвался от телефона. Машу вдруг резко дернуло куда-то вверх, комната перевернулась. Свитер Машин задрался к самой шее, а центр притяжения сдвинулся в левую ногу, которая потащила ее куда-то ввысь, к лепному потолку. Маша проплыла на тарелкой с костями и подернутым пленкой чаем, затем выплыла из комнаты в коридор в ужасной турбулентности. Прямо перед Машиным лицом блеснули перламутром пуговицы на рубашке председателя И.Ф. Сынко, промелькнул огонь конфорки, похожий на грушинский костер, а через секунду кожа на ее лице стала лопаться, а огненная пузырящаяся вода сомкнулась над ее головой. Машин череп треснул, высвобождая светло-серую массу Машиного разума, запекающуюся в кипятке подобно яичному белку.

На платформе несколько человек в некрасивых тужурках снимали колеса с отогнанного на соседний путь поезда Москва-Сургут.