Радио Зазеркалье

Редакция радио «Зазеркалье» уже знакомила вас с изобразительным творчеством Алексея Горшкова — 43-летнего автора из психиатрической больницы №14 (здесь вы можете прочитать краткий рассказ о нем). Оказалось, что Алексей не только замечательно рисует, но и пишет хорошие стихи. Мы публикуем его поэзию с литературоведческим комментарием Аси Кревец, который также заслуживает отдельного внимания.

Обретение.

Каждую из частей этого небольшого цикла можно воспринимать  как отдельное стихотворение

1.

Разночастности

Здесь – бескрайняя суть разночастностей звука.

Ими стынем, горим. В них находим себя.

В них – вся радость, тоска и сладчайшая мука.

В них – всегда существуем, и верим любя,

Постигая… меняясь… ликуя… скорбя…

2.

Множество

В нас – звучащая тысячей лун глубина…

Просияв сотней солнц безначальность клубится…

Вновь – простором сквозь мысль пролетает страна…

И различностью образов ноты столицы

Преломляются в нас, отражаются в лицах…

3.

Миг

В нас – теплеет. И в тяжестях, и налегке.

В оживляющем радужку свето-пучке,

Вновь угаданной искрой в усталом зрачке.

Мыслью – в сердце, а, может, скворчонком в виске

День напомнит, что жизнь продолжается в спешке,

В промедленьях, в подброшенной кем-то монетке,

На которой синеет чернильная метка.

И – монетка звенит, но не падает решкой

Иль орлом, а упорно встает на ребро –

Разделением жизни на зло и добро.

Так найдем же в себе доброту – пусть звучит.

Пусть пространство движением нот оживит,

Как покой утешений, как всплеск озаренья,

Как терпимость и светлых минут нетерпенье…

4.

Через миг

Как разбуженный всплеском оваций рояль,

Прозвучавших и стихших благим ожиданием

Через миг расплеснется аккордами даль.

И откликнется время само пониманием…

Горизонт отзовется мощнейшим органом,

Припадая к глубинным таинственным ранам,

К нашим долгим путям, неразгаданным странам…

Покачнувший нас мир исцелит он огнем.

Это – близость закатов – небес окоем…

Это – сущность рассветов…– Случилось. – Живем.

5.

Обретаем себя

А над городом снег. Стужей бредит простор.

Над огнями Москвы – вихри… Звуков узор…

И созвучья и разность… Тона и колор…

В сновиденьях… В реальности… В кликах инета.

В отголосках сетей. В наших мыслях, сюжетах…

В площадей широте. В лиц малейших заметах.

В тишине глубины… В силе, звонкости света…

Мы – живя, обретаем себя – долго ль, скоро…

В звучном эхе парадных и лестничных клеток…

Центра… Всей середины… Окраин… В узорах

Вездесущего инея – тайной на стеклах…

и в уюте квартир, что, поверьте, не редок…

В искрах света не знающих мутности блеклость…

И сквозь окна и стены, звучанья ветвей,

Заоконных, охваченных стужей просторов,

Мысль уносит жизнь в улицы, в гулкость путей,

Мимо многих разметок, огней светофоров…

Сквозь растяжки, разлеты, сквозь все эстакады,

Сквозь напор и медлительность… мигов громады…

Сквозь бодрящую  стужу, сквозь яви и сны

В неизбывность, в предчувствие вечной весны…

6.

К вечности

Отголосок молчанья – не много, не мало —

Ощутим с новой мыслью почти в унисон

В торможеньи такси у седого вокзала.

В эту белую рань, выходя на перрон,

Знает каждый из нас – миг предопределен.

В сердце свежая весть новым светом и тоном,

Словно зреющий звук, что рожден камертоном…

Где-то в самой глуби, вне путей и сезонов

Поезд ввысь, оборвавший молчанье перронов,

Сквозь призывно грохочущий вихрь перегонов,

Покидая искристое время зимы,

Остановится Там, где во снах были мы…

Там в иных многозвучий и нот колыханья,

В неизбывные, плавные струи молчанья

Окунаем ветрами омытые лица,

Чтобы помнить и жить, возвращаться, не сбиться.

Чтобы в душах беречь эти ноты всегда.

Словно искренний дар пронести сквозь года,

Сквозь миры и пространства, сквозь все города,

Где за век побывать  доведется сполна…

Чтобы вновь отзывалась в глубинах весна,

Светом солнца, как вечность – Сама Тишина.

тзыв редактора раздела «Литература» Аси Кревец

В стихотворении, которое меня поразило и побудило написать эти строки, я прочитываю прежде всего ощущение себя в сердцевине самой жизни, в ее потоке; ощущение глобальности и цельности бытия, когда движение и покой, мучение и душевное отдохновение становятся чем-то единым, высшим, выходят за свои пределы, что дано в образе космической тишины, рождающей всеобъятный смысл.

Могут показаться несколько излишними, но с другой стороны как бы фиксируют отправную точку следующей мысли подзаголовки каждой из отдельных частей произведения. Есть что-то музыкальное в звучании стиха, точно в нем чувствуется crescendo — нарастание силы звука.

Каждая часть — как новая музыкальная фраза. Кажется, рука оторвалась от клавиш лишь для того, чтобы снова начать движение.

Глубока здесь, как уже отчасти было сказано, не только эмоциональная сторона, но и мысль. Впрочем, при подлинной глубине одно без другого, пожалуй, не бывает. Стихотворение имеет мощный философский посыл. Оно — повторюсь — о жизни, о бытии, о сакральном чувстве присутствия, открывающем «истинную» суть вещей. Чудо здесь не только в торжестве великого и прекрасного, но и в том, что окружающее наличествует, как бы противостоя той мелкой незначительности дел, которая не несет в себе, если хотите, экзистенциальную основу человеческого быта. И в самом этом выборе, признании, приятии существования подлинного, не мертвящего, есть обретение высокого, непреходящего блага жизни, в которой все таким образом делится «на добро и на зло».

В стихотворении одновременно звучат и волнительные ноты, здесь также выражено настроение всеприятия, мудрого согласия с жизнью в ее полноте. Такой и должна быть поэзия, чтобы она не была мертва и чтобы в ней заключалась гармония, преобразующая мир, в ней отраженный.

Итак, стихотворение — о связи всего, о родственности явлений, о близости человека и Вселенной. Оно также о дороге в широком смысле слова, о жизненном пути, о далях и горизонтах. О том, что, по сути, в мире нет конца, нет ограничений, нет косности, нет духовного плена. О стремлениях, которые растут, подобно крыльям… Стихи, точно картина, имеют перспективу, причем здесь заявлено движение к беспредельности. Флоренский считал художественный образ окном в вечность.

Здесь на наших глазах свершается тайна преображения мира, утверждение того, что вечность открывается во всем, она — конечная цель и апофеоз мироздания.

Стихотворение можно считать своеобразным гимном Жизни, Богу, Творчеству.

Уходя немного в сторону, позволю себе несколько отдаленных литературных параллелей и скажу о том, что порой герои великих романов начинают чувствовать жизнь в ее великолепии и чистоте. В эпосе подобные события обусловлены тем жизненным путем, который пройден героем. Между тем, мне видится, что, пусть сравнение и несколько смело, но я, приводя только свои впечатления и свободную интерпретацию, могу заявить о сходстве природы таких описаний. Итак, то, что кажется герою в другие минуты всего банальнее, становится величайшим откровением. Конечно, самый хрестоматийный пример — то, как Андрей Болконский из «Войны и мира » Толстого видит небо Аустерлица — «бесконечное», «высокое» небо, в котором «тишина» и «успокоение». При этом герой испытывает счастье, словно становясь частицей космоса. Однако же все остальное, кроме открытой беспредельности неба, как бы перестает для него в этот момент существовать. В самом известном произведении Куприна — повести «Поединок» — главный герой подпоручик Ромашов в какой-то момент открвает для себя понятие исключительности и самоощущения любого сознания: «…его вдруг ошеломило и потрясло неожиданно-яркое сознание своей индивидуальности». «Я — это внутри, — думал Ромашов,  а все остальное — это постороннее, это — не я. Вот эта комната, улица, деревья,  небо, полковой командир,  поручик Андрусевич, служба, знамя, солдаты — все это не Я. Нет, нет, не Я. <…> О, как это странно, как просто и как изумительно. Может быть, у всех есть это Я?»

Приведу и иную, на сей раз поэтическую ассоциацию. В «Большой элегии Джону Донну» Бродского идет большое, на несколько страниц, перечисление того, что мире уснуло «вокруг» названного в заглавии английского поэта. Тем самым вещи также сопрягаются, точно обволакиваются общей пеленой, сцепляются общим смыслом, роднятся, объединяются. Поэт в своем сне как бы тоже охватывает весь мир, покровительствует всему, хранит и бережет многие, если говорить о произведении Бродского, на первый взгляд неприметные вещи: «ночник, белье, шкафы, стекло, часы» и т. д.

Вернемся к исходному тексту. В нем образы теснятся, несутся в вихре, лирический герой захлебывается по-цветаевски, но в его словах звучит все же не поэзия обнаженного нерва, здесь ощущается не вскрытая рана, но такая полнота осуществления, где нет раздвоенности тела и духа, где в конечном итоге больше надежды, мечты и счастья, нежели боли.

Спешу отдельно оговориться, что никоим образом не хочу ставить литературную классику и произведения наших авторов в один ряд, отдавая первой дань ни с чем не сравнимого уважения и безмерно восхищаясь ею. Между тем, мне кажется интересным затрагивать ее в своей работе, так как этим хочу сделать свой отзыв интереснее, значительнее. Считаю, что для этого хорош любой подходящий повод. Кроме того, считаю уровень рассматриваемого стихотворения весьма высоким и достойным для того, чтобы такой повод создать. Уверена, что для кого-то, кто примет эту вещь сердцем, оно может стать настоящим приобретением, ярким и актуальным на сегодняшний день. От читателя здесь потребуется отдаться потоку слов, картин, философем, вскрыть глубины собственного мира, окунуться в них, обрести радость открытия и далее — просто жить — а чем и как, подскажет обновоенное, омытое в живительном ключе поэзии человеческое сердце.