Радио Зазеркалье

Многие знают писателя Владимира Козлова как человека, который пишет полные нецензурной лексики книги о том, как живет российская «депрессивная» глубинка: переизданные в этом году «Гопники», «Школа», «СССР: дневник подростка с окраины». Кто-то читал его произведения о субкультурах в России и мире. Можно такую литературу не принимать, можно искать в ней бездну смысла, но, тем не менее, пройти мимо довольно сложно. Итак, Михаил Ларсов беседует с Владимиром Козловым.

Фото: Алиса Ахрамович

Когда у нас на планерке только прозвучала фамилия «Козлов» и название книги «Гопники», наша интеллигентная главред была шокирована. Не с такой ли реакцией Вам регулярно приходилось сталкиваться, когда Вы изначально пытались издать свои вот эти классические произведения («СССР» – «Гопники» – «Школа»)?

Во-первых, я достаточно избирательно подошел к отправке текстов в издательства. Я понимал, что материал специфический, очень неполиткорректный, с ненормативной лексикой – но все-таки это было в другом культурном и социальном контексте. Начало 2000-х было более свободным, открытым временем, когда к описанию той реальности, что у меня в книгах, ко всем этим жестким моментам относились более адекватно. За эти плюс-минус 20 лет произошел откат в сторону ограничений, цензуры, самоцензуры… За 20 лет я сталкивался с тем, что люди шокированы (или делают вид, что шокированы). Мне кажется, в этом есть какая-то доля лицемерия. Люди готовы принять ненормативную лексику в реальной жизни, но не готовы в литературе. У них узкие представления о том, что можно в ней, а что нельзя. И опять же, я описываю те реалии, использую ненормативную лексику не затем, чтобы на этом что-то приобрести, — сейчас это практически уже невозможно, — а потому что это адекватное описание той реальности, о которой я хочу говорить.

Был ли некий шок специально вызываемой реакцией, и для чего она была предназначена?

Я не старался специально кого-то шокировать, — что 20 лет назад, что сейчас. У всех разная жизнь. Кто-то не сталкивался с какими-то жесткими проявлениями реальности – за них можно порадоваться, а с другой стороны, не факт. Не зная каких-то сторон реальности, они могут быть не готовы к столкновению с ними. Я могу понять и согласиться, что для кого-то это шок.

А вообще, какой-то образ читателя перед вами маячил, когда Вы писали это, пытались издать?

Я подхожу к этому довольно широко. Мой идеальный читатель – это человек открытый. Свободный, незашоренный, готовый воспринимать материал за пределами мейнстрима, за пределами реальности, в которой он живет. Готовый к разговору о реальной жизни, а не навязанной обществом ее имитации. Я не подхожу к этому с какой-то маркетинговой точки зрения. Демография, возраст – нет, ни в коей мере. Моим читателем может быть любой человек, но ни в коей мере не лицемер.

Вы пытались кого-то чему-то научить? «Так жить нельзя», или что-то в этом роде.

Нет, я не верю в дидактическую литературу, не верю, что в нашей сегодняшней реальности можно объяснить человеку, что «так жить нельзя». Мне это кажется несколько упрощенным подходом. Моя задача другая: подтолкнуть людей к размышлениям о жизни, о происходящем. Мне часто задают вопрос: почему бы вам не показать в книгах положительный пример? Но я не уверен, что это так работает, что он на кого-то повлияет. Гораздо важнее давать людям материал для размышлений, а они уже сами на основании этого будут делать выводы.

А «СССР» — не положительный пример? Ведь там дается образ подростка – отнюдь не отморозка из двух других книг. Вполне нормальная подростковая жизнь, пусть со своими жестокостями…

Надо понимать, что это, прежде всего, предыстория «Гопников» и «Школы». Та же самая реальность, но поскольку герой младше, он с ней сталкивается меньше. Поскольку книга была написана уже после того, как вышли «Гопники» и «Школа», читатель понимает, что пока еще все хорошо, потому что это еще детство, 12-14 лет. Ему еще предстоит со всем столкнуться. Так что не было идеи «показать пример» и сделать роман умышленно менее жестким.

Не пытались ли Вас записать в антисоветчики за «Школу» и «Гопников»? Вновь звучит сейчас это грозное слово…

Да, такое было, но я же и есть антисоветчик! Я ни в коем случае не сторонник того политического режима, который был в СССР. Я это все застал, и тогда уже ненавидел. Если бы не случились определенные перемены в стране, наверняка я бы был настоящим, классическим антисоветчиком, и для меня это не оскорбление – скорее уж комплимент. Другое дело, что, когда я это писал в начале 2000-х, никакая антисоветская риторика смысла уже не имела, я старался дать более широкую картину. Как человек живет в по-настоящему жесткой реальности, как она на него воздействует, как он ей сопротивляется (или нет). А уже детали – поздний СССР, разваливающаяся империя во всей красе, со всеми ужасами совка, тогда присутствующими.

Как Вы сами умудрились выбраться из описываемого вами могилевского быта?

Это было не так уж сложно. Рабочий поселок Могилева – не какая-то тюрьма. Любой, кто хотел, мог уехать окончив школу. Я поступил в институт в Минске, кто-то уехал по-другому. При Советском Союзе социальная мобильность не считалась нормой, но потом люди уезжали в другие города, в другие страны – если того хотели. Большой проблемы не было, все зависит от самого человека, хочет он уехать или остаться там.

Сейчас сложнее взять и уехать, чем в те годы?

По-моему, наоборот, проще. Я знаю очень многих людей, которые спокойно уезжали из Могилева в Москву или куда-то еще. Это зависит от самого человека. Просто в советское время это было менее принято. Люди поколениями жили в одном и том же городе, районе, квартире.

Фото: страница писателя ВК

Вы много писали о субкультурах. Сейчас они есть как таковые? Вокруг чего могли бы объединяться молодые с этой целью?

Ясно, что субкультуры в том виде, как я их знал, моего поколения – они есть, но просто люди по инерции слушают музыку молодости, носят ту же одежду… Мощных идеологических субкультур, как были панки, хиппи – их нет, и, наверное, просто уже невозможно. Общество сейчас сильно фрагментировано, сложно придумать, создать то, что заинтересует большое количество людей, будет по-настоящему массовым. Что касается нишевых субкультур, то их огромное количество, но это слово употребляется уже в другом смысле. Любая группа людей, объединенная общим интересом – это уже субкультура, а в годы моей молодости это должно было быть что-то массовое, с идеологией… А если нет явной идеологии – это все на уровне атрибутики, любимой музыки и стиля одежды. Ничего в этом плохого нет, просто так оно происходит.

Сибирский панк и вовсе стал достоянием «новой» интеллигенции по сути. Вас это не шокирует?

Мне сложно сделать вывод о том, что является чьим достоянием. Как только появляются, записываются какие-то песни – они уже становятся достоянием всех. Каждый может их использовать как угодно, и уже когда от музыки происходит движение в сторону идеологии, кто-то какие-то песни использует в своих целях, пытается вложить в них некий идеологический месседж (который, может быть, изначально не вкладывался) – пусть это остается на их совести. Я сторонник того, чтобы любое творческое произведение было открыто для разных интерпретаций, тут уже даже от автора мало что зависит.

Расскажите о фильме «Три товарища». Он о тех самых «пробившихся из бытовок»?

Можно сказать и так. Это фильм, как я его определяю, о современных офисных гопниках. Они работают в бизнесе, им это совершенно не нравится и неинтересно, но нужно же где-то работать, зарабатывать на жизнь. При этом их менталитет – абсолютно как у гопников, сидящих на остановке в своем районе с бутылками пива и семечками. Поскольку реальность несколько другая, им приходится мимикрировать под нее, в нее встраиваться, но в какой-то момент они все равно проявляют свою сущность.

Сталкивались ли Вы с темой психических расстройств? Не было желания и про такое написать/снять, ведь это тоже еще тот «грязный реализм»?

Мне кажется, что в современном мире у всех людей есть те или иные психические расстройства. Не обязательно они соответствуют клиническим параметрам, но они однозначно есть – какие-то очень серьезные комплексы, проблемы. Вообще, я считаю, что мы живем в больном обществе. Может, не в клиническом смысле, но однозначно на уровне политики, религии, каких-то других аспектов. В каком-то если более узком смысле, больницы, где лечат – с этим я не пересекался. Я все-таки фокусируюсь на том, что знаю больше.