Радио Зазеркалье

Николай Вороновский пересказывает одну из самых безумных любовных историй, что нам доводилось слышать. Здесь смешалось все: литература, безумие, опасность, Серебряный век, мистицизм и страсть.

Ненависть и страсть, искусство и жизнь, любовь и патология, дух времени и личные судьбы — все сплелось в узел неразрешимых противоречий в любовном треугольнике Андрея Белого, Нины Петровской и Валерия Брюсова. Все трое бросились в омут того эроса нового типа, что искала тогдашняя эпоха, тогдашняя культурная элита. И все трое потерпели крушение и в своих мечтах, и в реальности, оставив по себе лишь поэму жизни, как узор мучений, мечтаний и стихов, недопетых песен и вполне завершенных текстов, неосуществленных «мистерий», неожиданных прозрений и трагических неудач. Впрочем, с одной оговоркой. Если не удавалась жизнь или «мистерия», то искусство было вполне на высоте.

История отношений Нины Петровской и влюбленных в нее поэтов Андрея Белого и Валерия Брюсова началась, пожалуй, даже не с личного знакомства, а раньше. Началась из самой сердцевины того творческого горения и с тех путей и перепутий, на которых жаждали найти синтез жизни и искусства, единство личного и вселенского, воплощения фантастического и «несказанного» в действительное. Вне этой культурной атмосферы, вне ее контекстов и коннотаций, этот странный «эпизод» любви так же непонятен, как и многое другое в Серебряном веке.

Слева направо: В. Брюсов, Н. Петровская, А. Белый

Один из свидетелей драмы, разыгравшейся между Ниной Петровской и двумя крупными фигурами символистского Олимпа, поэт В. Ходасевич пишет: «Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда, но в постоянном стремлении к этой правде протекла, в сущности, вся его история.» И далее:

«Жили в неистовом напряжении, в вечном возбуждении, в обостренности, в лихорадке. Жили разом в нескольких планах. В конце концов, были сложнейше запутаны в общую сеть любвей и ненавистей, личных и литературных».

Нина Петровская в своих воспоминаниях будто вторит Ходасевичу, решительно внося трагическую ноту: «В минуты обостренной внутренней раздвоенности мучила меня случайность, приблизительность, ничем неоправданная ненужность изживаемой жизни. Тогда только шуршали в руках страницы обещающих книг, и может быть, еще смутно, но уже вызревали идеи подлинной жизни — любви, подвига, смерти». И эту же тему подхватывает, вспоминая о Нине Петровской, Андрей Белый: «Никто б не сказал, что мрачная, напоминающая Эриннию, женщина, растерянной девочкой, положив под голову руку и голову склонив на подушку дивана, свернувшись комочком, часами мечтает о таком о простом, о хорошем; и готова в такую минуту на подвиг, на жертву. Но подвиг и преступление — только очередной бред».

Эти свидетельства создавались независимо друг от друга. Тем более впечатляет их почти буквальная перекличка, рожденная единым духом той эпохи и пересечением реальных судеб. «Метерлинковской генерацией» назвал когда-то В.В. Розанов поколение Серебряного века, намекая на то, как усложнилась и, одновременно, надломилась душевная конституция этих новых людей. «… На спинках диванов повисли лоскутики парчи, вошли в моду тусклые, линялые цвета, в употребление — слова: «нюанс», «аспект», «переживание», «многогранность»… Улыбаюсь через 20 лет себе самой, томной в движениях с полудня до рассвета, распускающей шлейфы хитонов по салонам, театрам, выставочным павильонам, эстрадам, по дорогим ночным кабакам», — скажет на закате недолгой жизни Нина Петровская.

Ее знакомство с Андреем Белым началось с осени 1903 года. Они были одних лет, но Нина успела оставить в самой ранней юности какие-то очень тяжелые переживания. К моменту встречи с Андреем Белым она была замужем за С. Кречетовым, издателем журнала «Гриф». Уже тогда ее отношения с мужем были, мягко говоря, прохладными. Успела пережить она и роман со становящимся знаменитым поэтом К. Бальмонтом, и эта мучительная страсть оставила в ней горький осадок. Она хотела «очищения».

И тут на ее горизонте, будто в сиянии, в ореоле льняных золотистых локонов появляется Андрей Белый. Это не могло не льстить ее самолюбию (почти неизвестной писательницы), а магнетическое очарование Белого покоряло и без всякого самолюбия.

В то время Андрей Белый, увлеченный мистическими идеями, искал для какой-то будущей, чаемой «мистерии» напарницу, своего рода «иерофантиду» (верховную жрицу). Необходимость сочетания в «мистерии» мужского и женского начал для достижения высшего, сакрального «синтеза», диктовалась как древними языческими мистериями, так и новыми оккультными учениями (эта же идея присутствовала и в алхимии). Найдя в Нине благодарную и покорную слушательницу, молодой поэт устремился спасать ее душу, которая виделась ему погибающей и разъедаемой внушаемостью Нины и даже психопатологией. В. Ходасевич пишет об Андрее Белом: «Им восхищались. В его присутствии все словно мгновенно менялось, смещалось или озарялось его светом. И он в самом деле был светел. Кажется, все, даже те, кто ему завидовал, были немножко в него влюблены. Даже Брюсов порой подпадал под его обаяние». А вот слова Нины Петровской:

«Помню я один вечер, угли дотлевали в печке, лицо А. Белого тоскующе пламенело в полутьме. Он говорил: «Скоро, скоро наступят строгие, пышные дни…». «А где же? А как же?» — Спросила я полушепотом. Представлялись белые, холодные залы, белые одежды, белые цветы, белыми слезами истекающие непорочные свечи, и мы, слиянные в таинстве служения новому Христу. Здесь и крылся самый тонкий, отравный соблазн: новым Христом я и некоторые считали самого Белого — «лжепророка», который писал: 

Проповедуя скорый конец
Я предстал, словно новый Христос…»

Портрет Андрея Белого. Л. Бакст. 1905 г.

Да, Андрей Белый, предлагая братскую любовь и не замечая разгорающейся страсти, стал своего рода соблазненным соблазнителем. Но это немного после… А вначале он предлагал Нине — ни много ни мало — духовное руководство, изложенное им в статье «Этапы развития нормальной духовной жизни». Нина Петровская была в восторге от статьи и предложенной в ней программы, назвала А. Белого «учителем жизни» и навязала ему роль врачевателя ее тоскующей души. Впрочем, кто кому «навязал» — это еще вопрос. Как всегда, в биографиях и воспоминаниях, относящихся к эпохе символизма, столько неувязок и противоречий, столько версий, переплетений действительного с воображаемым, что факты установить почти невозможно. Нужно учитывать и те клубки душевных противоречий и взаимовлияний участников событий, которые никогда не будут распутаны. Поминая в придачу попытки мемуаристов оправдать себя или подчеркнуть свою роль, а то и очернить себя (!), как не вспомнить слова Достоевского о том, что психология — это «палка о двух концах»!

Впрочем, А. Белый от роли спасителя не отказывался… Тем более, что он видел действительно тяжелое, патологическое душевное состояние Нины. «Раздвоенная во всем, больная, истерзанная несчастною жизнью, с отчетливым психопатизмом, она была — грустная, нежная, добрая, способная отдаваться словам, которые вокруг нее раздавались, почти до безумия; она переживала все, что ни напевали ей в уши, с такой яркой силой, что жила исключительно словами других, превратив жизнь в бред и абракадабру… — вспоминал А. Белый. — Она была и добра, и чутка, и сердечна; но она была слишком отзывчива, и до преступности восприимчива; выходя из себя на чужих ей словах, она делалась кем угодно, в зависимости от того, что в ней вспыхивало; переживала припадки тоски до душевных корч, до навязчивых бредов, во время которых она готова была схватить револьвер и стрелять в себя, в других, мстя за фикцию ей нанесенного оскорбления; в припадке ужаснейшей истерии она наговаривала на себя, на других небылицы».

Револьвер упомянут тут не случайно… А Нина Петровская признавалась в своей любви к омутам и безднам: «Тьма. Я знаю и люблю ее. И странно, для меня она никогда не бывает абсолютной, даже в черных альпийских туннелях. Наплывает белый рассеянный туман, виснут белые инеем сверкающие нити, леопардова шкура раскинулась по потолку, пятнистая, противная. Стены упали, открылись черные бездонные провалы под ногами, входы в бесконечные лабиринты, без контуров, без отсветов, без теней». Всю жизнь тянуло ее в бездну, всю жизнь она думала о самоубийстве. И если многие годы жила до осуществления суицида, то, как полагает В. Ходасевич, только потому, что хотела доиграть до конца, до художественного завершения принятую на себя трагическую роль и… соединить жизнь с искусством.

Нина Петровская. 1904 г.

Погруженный в бурю любовных переживаний Белый не знал, что Нина одновременно встречается с Валерием Брюсовым (сначала, по крайней мере, как с конфидентом). Не знал и того, что все, о чем они говорят с глазу на глаз, Нина передает Брюсову, раздувая и отношения с Белым, и его слова до масштабов бредоподобной фантасмагории. Но Брюсову это-то и было нужно! Он собирал материалы для романа из жизни Средних веков, кропотливо изучая исторические и литературные источники. А главных действующих лиц внимательно наблюдал в жизни — ими стали сам Брюсов (в романе рыцарь Рупрехт), Нина Петровская (ведьма Рената) и Андрей Белый (граф Генрих). «Огненный Ангел» — так назывался роман, вышедший в 1908 г. — итог не только наблюдений, но и тех экспериментов, которые Брюсов не стеснялся ставить в жизни, заставляя страдать и других, и себя самого. Игра стоила свеч! Но не свечи, а люди горели и сгорали в этих странных опытах над жизнью. И из пепла вставал «Огненный Ангел»…

Валерий Брюсов

Андрей Белый долго не мог понять, почему Брюсов как бы незримо присутствует рядом с ним и Ниной Петровской, почему Нина вдруг начинает говорить его словами, ощущать на себе его гипноз (как ей казалось). Андрей Белый воскрешает странную атмосферу разговоров с Ниной, будто в присутствии третьего:

«Она косилась на черный угол:
— Ничего: оставьте… Опять вы…
Но она, шуркнувши шелком, отскакивала, точно из темного угла выпрыгивал ядовитый тарантул; и прерывистый свист, напоминающий шип кобры, слетал с ее губ:
— Брюсс…
— Что? Что?
— Брюсов!
Какой? Почему? Что?
В моем представлении, с Брюсовым она в эти месяцы и не могла видеться; Брюсов враждовал с нею и с ее мужем; так что ж это значило?
— Что? Что?
— Брюсов! Опять он. Он мешает мне; он вмешивается в мои мысли: он за мной подсматривает, он крадется…
Ничего не понимая, я шел, омраченный, домой».

Андрей Белый и через годы не мог простить, примириться с тем, что Нина Петровская, встречаясь с ним, скрывала свои отношения с Брюсовым, тогда как Брюсову она открывала тайны их отношений, даря суровому «мэтру» молодых поэтов не только любовь, но и необходимый литературный материал для задуманного романа.

Но история с Андреем Белым близилась к весьма банальной развязке. Его «высокая» миссия завершилась неожиданным (неужели?) срывом в обычную чувственность — «падение» с Ниной и, как обычно для Белого, он сам был шокирован этим обстоятельством. Впоследствии он напишет: «Я ведь так старался пояснить Нине Ивановне, что между нами — Христос; она соглашалась; и — потом, вдруг, — «такое». Мои порывы к мистерии, к «теургии» потерпели поражение».

Ошеломленный произошедшим, А. Белый, возомнивший себя, как он скажет, Зигфридом, Орфеем, изводящим Эвридику из ада и усугубивший этот «ад», осознал себя слабым «Борей» (его настоящее имя) и сбежал в Нижний Новгород к другу (Эмилию Метнеру) залечивать душевные раны… Между тем, как вспоминает В. Ходасевич, к несчастной Нине приходили «…его друзья, шепелявые, колченогие мистики, — укорять, обличать, оскорблять: «Сударыня, вы нам чуть не осквернили пророка!.. Вас инспирирует Зверь, выходящий из бездны». Так играли словами, коверкая смыслы, коверкая жизни».

Поэт В. Ходасевич

А Нина только напишет потом с нескрываемой горечью, что с уходом Андрея Белого для нее померк не только он и мир его образов, но и «аргонавты» — его собратья по символизму и исканиям: «Жемчужно-грустные зори, «золото и лазурь», пылающий багрянец закатов, белые цветы, (темы поэзии А. Белого. — прим. «РЗ») — все это стало вдруг сценическим атрибутом к недописанной пьесе А. Белого на мистические темы. Он приходил, как медиум, через чью душу проливались несказанные откровения, и ушел, оставив за собою тьму, пустоту, мрак. Остался «свод неба, синий, скучный с солнцем-глазом посреди», да грифская редакция (т.е. редакция журнала «Гриф». — прим. «РЗ»), рукописи, люди, ненужные, как стены, и стены прежней тюрьмы».

С этого момента Валерий Брюсов становится настоящей страстью, одержимостью Нины. С Андреем Белым она иногда видится, но встречи эти носят мучительный, тягостный характер. Брюсов погружает Нину в занятия спиритизмом, якобы для того, чтобы помочь ей вернуть любовь Андрея Белого. Спиритическая жуть еще больше разлагает надорванную психику этой женщины, превратившей всю свою жизнь в «символизм». Между тем, Брюсов и сам попадает в ловушку этой любви-одержимости, сам бросается в жутковатую муть новых переживаний. За весь 1904 год, год наибольшего накала отношений с Ниной Петровской, в дневнике Брюсова есть только одна запись (привожу сокращенно):

«Для меня это был год бури, водоворота. Никогда не переживал я таких страстей, таких мучительств, таких радостей. Большая часть переживаний воплощена в стихах моей книги «Stephanos». Кое что вошло в роман «Огненный Ангел». Временами я вполне искренно готов был бросить все прежние пути моей жизни и перейти на новые, начать свою жизнь сызнова. Литературно я почти не существовал за этот год, если разуметь литературу в Верленовском смысле… «

Это, правда, не мешало Брюсову тщательно наблюдать Нину и переносить ее черты в роман, где она становиться ведьмой Ренатой. А. Белый увидит в образе Ренаты «… отчет о бредах Н*** (Нины Петровской. — прим. «РЗ»), точно диссертация, написанная на тему о ее нервном заболевании». Нина Петровская скажет в своих воспоминаниях, что Брюсов нашел в ней все, что требовалось для романтического облика Ренаты: «… отчаяние, мертвую тоску по фантастически прекрасному прошлому, готовность швырнуть свое обесцененное существование в какой угодно костер, вывернутые наизнанку, отравленные демоническими соблазнами религиозные идеи и чаяния (Элевзинские мистерии), оторванность от быта и людей, почти что ненависть к предметному миру, органическую душевную бездомность, жажду гибели и смерти…». Нина Петровская поняла, что преобразить жизнь ей не удалось. Но если не удалось преобразить, может быть, уж исказить-то удастся, думала она злорадно (по ее собственному признанию). И, конечно же, удалось!

В этом водовороте Брюсов то и дело при встречах, в редакции, озадачивает Белого разными необычными вопросами, например: «Что вы думаете об Агриппе Неттесгеймском?» (Агриппа — одновременно гуманист и авторитетный оккультист эпохи Возрождения — прим. «РЗ»). Спрашивает что-то непонятное, провоцирует, делает холодные выпады, следит за реакцией. Белый в недоумении, отношения с Брюсовым крайне натянуты и тяжелы. Невдомек ему было тогда, что Брюсов на ходу экспериментирует и лепит из Белого образ графа Генриха для романа…

Портрет Валерия Брюсова. С. Малютин. 1913 г. (фрагмент)

Наконец эта бредовая атмосфера разрядилась в 1905 году смертельно опасным событием. Сразу после лекции Белого в зале Политехнического музея, к нему подошла Петровская и выстрелила в него из браунинга. Пистолет дал осечку, и стоявшие рядом тут же выхватили его из ее рук. Есть и другая версия этого события, которую дает Андрей Белый. По его версии, Нина стреляла после его лекции в Брюсова (что подтверждает и неотправленное Зинаиде Гиппиус письмо Брюсова, датирующее происшествие (как и А. Белый) не 1905, а 1907 годом). Во всяком случае, осечка есть самое достоверное и самое утешительное в этом эпизоде. Кстати, пистолет Нине подарил Брюсов, когда та в который раз хотела уйти из жизни.

Судьба этого браунинга удивительна и весьма «символична», будто бы нет случайностей в жизни тех, кто шел через лес «вещих смыслов» той эпохи! Да, Брюсов, чуть не погибший от этого оружия, через несколько лет передарил отнятый у Нины браунинг начинающей поэтессе Надежде Львовой, которая тоже попала в водоворот любви Брюсова и которую Брюсов искусно, как тонкий психолог, подводил к мысли о самоубийстве. Что ж, эксперимент удался — Надежда Львова покончила с собой, воспользовавшись роковым подарком своего мэтра и любовника. Нина Петровская, будучи тогда уже за границей, радовалась хоть тому, что Брюсов ее тут не достанет, констатируя: «Львову он уже… прикончил». Но до отъезда за границу она обречена была мучительно и долго изживать отношения с Брюсовым. Брюсов же, закончив создание романа «Огненный Ангел», стал все больше терять к ней интерес. Та, что была так необходима для «переживаний», для изучения, для создания литературы, в жизни стала обременительной помехой, когда литературный сюжет уже состоялся. Нина пыталась его вернуть, вызвать в нем ревность изменами. Брюсов хотел воспользоваться ее изменами как предлогом к полному прекращению отношений. Но не мог, возвращаясь снова и снова к ней, к этому безумию вдвоем… Даже Андрей Белый сочувственно говорил о той истерзанности, том страдании, которое он видел тогда в глазах Брюсова.

В. Ходасевич считает, что Нина Петровская навсегда возненавидела Брюсова. Но ее собственные воспоминания говорят, скорее, о том, что именно Брюсова она продолжала любить. Она вспоминает:

«И однажды я сказала В. Брюсову:

— Я хочу упасть в Вашу тьму, бесповоротно и навсегда…

Было это поздней ночью, в каком-то трущобном переулке около Дорогомиловской заставы. Ледяной ноябрьский ветер свистал по пустырю, кололся на лету замерзающий дождь. Глубоко пряталась в пухло-черных тучах маленькая хилая луна… С этой ночи мы, сами того не зная, с каждым днем все бесповоротнее вовлекались в «поток шумящий», который крутил нас потом семь лет».

К. Маковский. Демон и Тамара

Андрея Белого же она упрекает в том, что он исказил образ Брюсова в общественном мнении, создав о нем миф как об инквизиторе от литературы, «одержимом», волхве, картонном манекене, маньяке честолюбия, маге и оккультисте и т.д. Петровская же считала Брюсова «человеком бездонных духовных глубин». Кто из мифотворцев прав — решать читателю.

Измученная и душевно израненная Нина Петровская буквально вынуждена была бежать за границу в 1911 году. Бежать от себя, от прошлого, от темной любви, от Брюсова, от ненависти, от болезни души, от судьбы… На родину она уже никогда не вернулась, а ее скитания и беспросветные страдания продлились еще шестнадцать лет. Она еле сводила концы с концами, голодала, побиралась, пробовала работать, пила, употребляла морфий. (Кстати, и Брюсова она успела сделать морфинистом еще до отъезда из России). На ее руках было несчастное и умственно и физически недоразвитое существо — ее младшая сестра, которую в детстве случайно обварили кипятком. Нина боялась, чтобы сестра не умерла от голода у нее на глазах. Она снова и снова возвращалась к мысли о самоубийстве. Наконец, в 1928 году, после смерти бедной своей сестры, она открыла в своем отельном номере газ и поставила точку в пожизненных скитаниях.

А символизм и Серебряный век к этому моменту уже стали историей, хоть и недавней. Историей славной, бурной, безумной, великолепной, страшной, темной, сияющей, обещавшей слишком много, обманувшей во многом, но не разочаровавшей. Историей утонченной литературы, сложнейших культурных экспериментов, искалеченных судеб, небывалых надежд и срывов. Историей поиска какой-то новой жизни, какой-то не испытанной еще любви…

Литература:
— Белый А. Начало века
— Ходасевич В. Некрополь
— Петровская Н. Воспоминания/ Минувшее. Исторический альманах. Выпуск 8
— Мочульский К. Андрей Белый
— Мочульский К. Валерий Брюсов