Радио Зазеркалье

6 июня родился Александр Сергеевич Пушкин. В честь этого Ася Кревец публикует исследование о том, чем полюбился поэт совершенно разным поэтам и писателям.

Мысль о Пушкине как о некой основе, твердыне отечественной культуры оказывалась да и, впрочем, оказывается до сих пор чем-то устойчивым в сознании русских классиков. Формула, высказанная поэтом и критиком Аполлоном Григорьевым в 1861 году, согласно которой «Пушкин — наше все», известна каждому.

И все вздор перед Пушкиным

Зачинателям нового направления русской литературы модернизма, возникшего на рубеже 19-20 веков, поэт видился неким объединяющим символом. Мережковский, автор знаменитого манифестантам символизма (наиболее раннего течения модернизма) связывал упадок русской литературы с уклонением ее с пушкинского пути, а надежды на грядущее ее возрождение с возвращением к «веселой мудрости Пушкина». По его же (Мережковского) словам, «..все в сравнении с Пушкиным — неудачники, он один — круг, а остальные — части круга незавешенные сегменты или бесконечные параболы». «И все вздор перед Пушкиным», — писал Блок.

Разумеется, и позднее Пушкин, вопреки эпатирующему заявлению футуристов (так же представителей модерна) не был «сброшен с корабля современности». Однако как разнообразны взгляды на творчество великого гения, в частности на такие отмечаемые всеми качества его произведений как лаконизм и ясность. Во всяком случае, едва ли не каждый крупный литератор, писавший об этом, вносил что-то свое, новое в понимание этого вопроса.

В Пушкине есть именно что-то сроднившееся с народом взаправду, доходящее в нем почти до какого-то простодушного умилени

Некоторые видели пушкинскую простоту и краткость свойством самого русского характера, особенностью русской души. Так Гоголь писал в связи с этим о «беспорывности» русской природы, Тургенев — о «прямодушной правде, отсутствии один и фразы, простоте, откровенности и честности ощущений» как о «хороших чертах хороших русских людей». Показательно здесь мнение Твардовского, отстаивающего мысль о том, что наследие Пушкина принадлежит народу, массе, а не только отдельным «избранным». Он
писал, что именно с Пушкиным, как с «немногими из самых замечательных художников слова читатель чувствует себя в такой простой, дружески доверительной, свободной и
легкой атмосфере». Он отмечает, что ничто человеческое не чуждо пушкинской поэзии и даже указывает на такой прием классика, благодаря которому он добивается простоты, ясности и краткости» как авторская речь (то есть речь не от лица героя, а от лица автора или рассказчика). Нечто похожее ранее высказывал Достоевский, говоря: «В Пушкине есть именно что-то сроднившееся с народом взаправду, доходящее в нем почти до какого-то простодушного умиления».

Следует отметить и замечания некоторых писателей о соотношении творчества Пушкина с действительностью, ведь именно это во многом определяет стилистику произведений, их, условно говоря, простоту и усложненность. Гоголь, имея в виду пушкинскую прозу (а именно «Капитанскую дочку») говорил следующее: «Чистота и безыскусственность взошли в ней в такую высокую степень, что сама действительность кажется перед нею искусственной и карикатурной».

Аполлон Григорьев, приводя ряд стихотворений, указывал на то, что «чуткая душа» поэта «умела в этой самой действительности обретать своеобразнейшую поэзию». О том же писал и французский прозаик Мериме, серьезный почитатель русской литературы: по его словам, «у Пушкина поэзия расцветает как бы из
самой трезвой прозы». Если же в произведении жизнь отражена правдиво и безыскусственно, то возможен и такой случай, когда отражалась она не только просто и без затей, но даже несколько бесцветно. Григорьев высказал тот интереснейший тезис, согласно которому писал Пушкин «еще без красок», потому что неоткуда было ему всякий раз взять их, а фальшивых он брать не хотел. По словам критика, Пушкин создавал только очерки. Однако тут же Григорьев вопрошает: «Но знаете ли вы, какой могучей жизнью полны эти очерки?». Кроме того он пишет, что во всей современной литературе нет ничего, что бы в зародыше своем не находилось у Пушкина, и дальнейшей задачей литературы видит обретение тех самых красок, которых еще нет у великого классика, но для нанесения которых обозначил он столь совершенные контуры. Здесь впору вспомнить реплику Тургенева о том, что Пушкину «одному пришлось выполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно установить язык и создать литературу».

Перед Пушкиным открыта вся душа — начало и конец душевного движения

Любопытно, как смотрели на вопрос лаконизма и ясности пушкинского слова поэты- символисты, жившие, как известно, в эпоху серебряного века. Видя в образах-символах, которыми «насыщена» художественная ткань их произведений, окно в вечность, открывающее вселенную, символисты в лице, например, Андрея Белого, несмотря на свой
пиетет перед Пушкиным, считали, что «Пушкинской цельности не хватает глубины».

Согласно пользующейся огромной популярностью философии Ницше, в мире существует два начала: аполлоническое (светлое, дневное, разумное) и дионисийское (сумрачное, ночное, стихийное). Данные термины происходят от имени античных богов Аполлона и Диониса. Дионисийское начало скрывало в себе бездны, которые таит мир и человеческая душа (в творчестве Тютчева, которого символисты считали своим, в ночи скрыта необъятная, загадочная глубина, в трамвае время как день — всего лишь златотканный покров). Пушкин в связи с философией Ницше осознавался как поэт аполлонический: «Пушкин сознательно бросает на природу дневной Аполлонов покров своих вещих глаз», — писал тот
же Белый.

Приведем высказывание о Пушкине еще одного поэта-символиста Вячеслава Иванова: «Как художника его характеризует нежелание «называть неизреченное» и стремление остаться в пределах «единственного открытого человеку разумения», не покушаясь на иррациональное и запретное, что составляет «тайну вечности и гроба». Однако этими мыслями поэт-символист, как и другие его собратья, не ограничивается и стремится допытаться до пушкинской тайны, задаваясь вопросом: «Что значат эти простые и скупые слова и очень обычные, почти неестественно здоровые эпитеты?» Еще не давая четкого ответа, Вячеслав Иванов, однако, замечает: «И подчас как-то жутко становится от пушкинской ясности». Ему вторит в своих размышлениях Блок, говоря следующее: «Перед Пушкиным открыта вся душа — начало и конец душевного движения. Все до ужаса ясно, как линии на руке под микроскопом. Не таинственно как будто, зато по-другому, по-самоубийственному таинственно».

Пушкин — самый трудный поэт для понимания

Символисты полны смутных предчувствий, что Пушкин все же владеет неким эзотерическим знанием о том, что скрывают «сознательно брошенные им Аполлоновы покровы» (то есть покровы ясности), но утаивает это знание. «Пушкин — самый трудный поэт для понимания, — пишет Белый. — И в то же время он внешне доступен. Легко скользить по поверхности его поэзии и думать, что понимаешь Пушкина». Брюсов считал, что Пушкин «чутким слухом предугадал будущую дрожь нашей современной души», но он сумел все это скрыть, сохраняя собственный прекрасный и гармоничный поэтический мир.

Подобные мысли высказывал еще Гоголь, говоря о Пушкине: «Даже и в те поры, когда метался он сам в саду страстей, поэзия была для него святыней, точно какой-то храм, читатель услышал одно только благоухание, но какие вещества перегорели в груди поэта затем, чтобы издать это благоухание, того никто не может услышать».
Отметим, что все эти изречения так или иначе соотносятся с мыслями Блока о задаче поэта вообще. По мнению автора «Стихов о Прекрасной Даме», именно поэт обращает разбушевавшиеся мировые стихии в гармонию, преобразует хаос в космос. Кажется, как нельзя лучше эти слова относятся и к Пушкину, чью поэзию и прозу отличает согласие и
стройность. Недаром Брюсов однажды отметил: «Моя поэзия родилась от пушкинской в той же мере, в какой мы родились в раю».