Радио Зазеркалье

Ночь — что это? Просто ли время суток, связанное с вращением Земли вокруг своей оси? Но тогда и всю жизнь можно, следуя такой логике, определить как форму существования белка… Кто-то сочтет это определение «научным», а я позволю себе счесть это глупостью… Все вещи что-то значат, а не только из чего-то «состоят». Как много может значить улыбка, а ведь это просто (?!) сокращение таких-то и таких-то мимических мышц. Даже руины старого дома, входя в наш человеческий мир, мир души, что-то значат и могут нести весть о чем-то или же глухо молчать. Но ведь и молчание — тоже весть, и иногда более мощная, чем слова. А из каких кирпичей состоит руина — это едва ли значимо для того, что она нам желает (или не желает) сообщить.

Тут проходит водораздел между миром культуры и миром холодного «объективного» наблюдения. Между миром значений и смыслов и миром абстрактных цифр и фактов. Весь мир, в конце концов, что-то значит, как обращенный к нам вопрос (и от нас ожидающий ответа). Вне этого поля смыслов и значений, вне этого языка души нет ни культуры, ни души.

Сегодня я бы хотел обратить ваше внимание на то, как осмысливаются в культуре темы «ночи» и «хаоса», как далеко уводят нас их символические значения, скрытая за ними реальность. Конечно, это необъятная тема, связанная с данными лингвистики, мифологии, религии, психологии, культурологии, искусства и т.д. Однако, чтобы не потеряться в этом океане, я ограничусь лишь тем, как темы ночи и хаоса даны в поэзии Ф.И. Тютчева. В этом контексте Тютчев — вполне банальный пример. Но подчеркну, что речь тут не о поэзии, не о Тютчеве как таковом, а о раскрытии значений образов ночи и хаоса в символизме культуры. Тютчев же — наиболее понятный и близкий нам источник и истолкователь этих тем. Хотя, далеко не самый простой…

Федор Иванович Тютчев

Символика ночи и хаоса вообще неоднозначна, многопланова. Даже амбивалентна. Ночь — это и космическая гармония, сияние звездного истока бытия, «небесный мир» с его благой властью над нами. И, одновременно, ночь — это область смерти и хаоса, безумия и неотвратимой судьбы. Так, в Теогонии Гесиода, Ночь рождает своих первых чад: Смерть, Сон и толпу Сновидений, Печаль и Мойр, которые определяют судьбу человека. Если следовать дальше логике развития мифа, то изначальные, темные и грозные силы постепенно вытесняются как бы «дневным» миром богов, живущих на светозарном Олимпе. И кто из нас, вспомнив мраморы античности — Венер, Аполлонов, Зевсов, изящных Харит, — кто из нас вспомнит о том изначальном и жутком истоке их родословной, что уводит в хаос и ночь.

Гесиод

И мы привыкаем жить «дневным» сознанием, откуда изгнаны призраки смерти и безнадежного горя. Вот этот наш мир, наш день, звучащий в стихах Тютчева:

На мир таинственный духов,
Над этой бездной безымянной,
Покров наброшен златотканный
Высокой волею богов.
День — сей блистательный покров —
День, земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье,
Друг человеков и богов!

Эта прекрасная поэтическая картина уже таит напряжение. Ведь «блистательный покров» дня, как сказано, лишь «наброшен» на бездну, на неведомый мир ее скрытых духовных обитателей. И Тютчев спешит обнаружить иллюзорность дня:

Но меркнет день — настала ночь;
Пришла — и с мира рокового
Ткань благодатную покрова,
Сорвав, отбрасывает прочь…
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!

Иначе говоря, весь мир нашего дневного сознания оказывается лишь поверхностью, «покровом», за которым скрыто его истинное основание — ночь, ее страх и мгла. Против этого бессильны даже боги, упоминаемые в первой строфе. Они сами — лишь вторичный феномен, лишь призрачное мерцание над бездной. Как напоминает этот момент страх античного человека перед беспредельным, «апейроном», перед всем, что не подчинено мере, числу, пропорции. Это и был страх перед бездной. И Тютчев уверенно признает, что основа мира именно в этой бездне, а не в упорядоченных представлениях «дня». Одновременно с Тютчевым в Европе об этом говорил германский философ Шеллинг, с которым Тютчев был знаком и общался лично. Идея бездны, как основы всего (или безосновности), как некой тайны внутри самого Божества, связывала и Шеллинга и Тютчева с наследием «тевтонского философа» Якоба Беме (15-16 век). Их объединяло и трагическое чувство глубоких противоречий, пронизывающих бытие и ставящих вопрос о том, как совместить личность человека с бездной, грозящей растворить и поглотить все личностное. Когда Тютчев говорит о согласии и гармонии в природе, перед ним возникает вопрос о дисгармонии и противоречиях души, будто навсегда выброшенной из этой природной гармонии:

Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?

Тютчев как будто оставляет вопрос без ответа… Он понимает, что противоречия и бездна — не внешние данности. Они проходят сквозь нас, определяют нашу психологию. В частности, эти первоосновы могут предстать как величественное переживание, исходящее из стихии снов и непостижимого. Снова процитирую Тютчева:

Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами;
Настанет ночь — и звучными волнами
Стихия бьет о берег свой.

Тут то же соотношение вещей, что и в процитированном выше стихотворении о «покрове» дня и «бездне» ночи. Земная жизнь для Тютчева — всего лишь островок в океане сновидений. И мы психологически беззащитны перед этим громадным миром снов, миром бессознательного, как сказали бы мы сегодня… И поэт напрямую встречается с бессознательным, со всем его потенциалом образов, символов, с его завораживающей силой. На этот раз встреча завершается возвышенным переживанием:

И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.

Эдвард Роберт Хьюз. Ночь и ее шлейф из звезд

Но чувство непрочности мира, близости «пылающих бездн», которые могут охватить сознание и даже разрушить его — все это не только «психология», не субъективные переживания поэта, но итог его встречи с миром и тем, что стоит за ним как его бездонный исток, как Начало. Тут и жажда растворения в бессознательном, и трепет перед гибелью в пучине, и жажда прикоснуться к тому истоку, откуда изливается жизнь. Да, именно так, — во всей противоречивости этих чувств, в предстоянии малого человеческого существа всем бытийным безбрежностям. И поэт замирает в жажде слияния с бытием и страхом перед этой возможностью, обращаясь к ночному ветру:

О, страшных песен сиз не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется он груди,
Он с беспредельным жаждет слиться!..
О, бурь уснувших не буди —
Под ними хаос шевелиться!..

Какие тут метания между «да» и «нет», между порывом и оцепенением! Он просит ветер не петь «страшных песен» и одновременно «жадно… внимает повести любимой». Жажда «с беспредельным… слиться» — и, одновременно, страх перед шевелящимся хаосом. Ночь и хаос предстают как предельно амбивалентные объекты. Тут впервые Тютчев говорит о «душе ночной», которой и сам он обладал. Есть люди с дневной психикой, в которую не ударяют ежечасно волны бессознательного и в которую не вторгаются разные «беспредельности». Люди с дневной психикой — это то, кого называют «реалистами», людьми здравого смысла и уравновешенного темперамента. Есть и другие — это обладатели ночной психики, «души ночной». Они могут быть поэтами или сумасшедшими, непризнанными пророками и духовидцами, мистиками и философами-спиритуалистами, алкоголиками, живописцами или артистами… Их жизнь ненадежна изнутри, в ежечасном касании ночи и хаосу, в близости к океану бессознательного и его архетипическим образам. Они будто не просто живут, а идут по канату, готовые подчас сорваться в бездну и получить ярлык «шизофреника».

Уильям Блейк. Геката

Трудно ведь жить, будучи со всех сторон окруженным «пылающей бездной». Тем более, когда не ясно, что это за бездна — небо или ад. О том, что ночью психика человека живет иначе, чем днем, знали уже в древние времена, а сегодня это знание живет в произведениях всякого серьезного творческого человека. Еще родоначальник монашеской письменности, Евагрий Понтийский (IV век н.э.), отмечал, что ночью разум обретает особые свойства и становится ближе к духовному миру. Не случайно и в церковном Уставе предусмотрены особые службы — Всенощные бдения, которые длятся, конечно же, вовсе не 2,5 — 3 часа, как в наших городских храмах… Этнографам также хорошо известны в разных племенах те обрядовые действа, что приурочены обязательно к ночи. Есть ночное и дневное сознание, есть его вечерние и утренние состояния. Это известно давно, но многими отвергается как «фантастика» и мистика (между которыми, почему-то, не видят разницы!). Но миры Э.Т.А. Гофмана, Н. Гоголя или Г. Мейринка дают возможность встретиться с «миром души ночной» прямо и непосредственно, когда доказательства излишни.

Впрочем, еще остается вопрос, может ли человек безопасно и безобидно встретиться с тем, что выражают архетипы ночи и хаоса? Почему в них таится как исток жизни, так и магия смерти? Почему ночь и хаос — это и рождающее лоно бытия, и водоворот его распада и поглощения? Живые ли населяют эти края или мертвые? С одной стороны, в этой метафизической ночи скрыто единство всех вещей, откуда вышло всё и куда всё стремится. Снова цитирую Тютчева:

Мотылька полет незримый
Слышен в воздухе ночном…
Час тоски невыразимой!..
Всё во мне, и я во всем!..
……………………………………..
Чувства — мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!

Это момент выхода за пределы своего «я», своей личности, растворения во всеобщем бытии. Чувства, как говорит поэт, переполнены через край. И именно тут он парадоксально влечется к «уничтоженью»… Вероятно, отдельное «я» просто не в силах вместить такую вселенскую полноту переживания, которая требует «уничтожения» этой жалкой отдельности и изолированности и «смешения» с «миром дремлющим». И все-таки тут тревожно звучит это слово: «уничтожение». А переживание, обозначенное, как «всё во мне, и я во всем» одновременно названо часом «тоски невыразимой». Почему же тоски? Вероятно, эта тоска выражает и силу влечения к «смешению» с бытием, и невозможность его целостной реализации. Ведь чтобы так отождествиться с ночным и всецелым миром, нужно пройти через смерть, «переродиться физически», как говорил Достоевский. Пока еще брезжит хоть частица земного сознания, это слияние всегда не полно, всегда окрашено тоскующим вожделением к невместимой полноте жизни. И в то же время, это переживание эротическое по преимуществу, где цель единения превзошла уже всякие мыслимые человеческие масштабы. Это тоска по Богу, но не известно какому… А страх растворения личности в стихиях и одновременно жажда слияния являют параллель амбивалентности и страху первых эротических объятий.

Но однажды Тютчев договаривает этот личный и всеобщий «апокалипсис» до конца в стихотворении «Последний катаклизм»:

Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них!

Итак, грань смерти здесь уже перейдена. Происходит возврат к первоначальному состоянию. Будто не было всей истории, всех страданий и радостей, всех судеб и трудов. Однако это еще не конец. В этой первичной материи, которую, как и Тютчев, алхимики нередко называют водой, — в ней окончательно запечатлеется Божий лик. Видеть ли в этом личное спасение человека в Божьем лике или торжество Первоединого над всякой множественностью и Бесконечного над всем индивидуально-особенным, трудно сказать однозначно… Но тут больше нет противоречий, нет ропота «мыслящего тростника», нет уже ни дня, ни ночи, ни хаоса… Возможно, что и само противоречие индивидуально-личного и всеобщего, Божественного, тут также снимается — то и другое гармонично становятся «единым» и уже не исключают друг друга.

Напомню только, что моей целью была вовсе не поэзия Тютчева, а культурные архетипы ночи, хаоса и связанные с ними темы. Тютчев же просто оказался хорошим и надежным попутчиком и путеводителем, гидом в этих непростых сферах.