Радио Зазеркалье

Анну Николаевну Шмидт можно назвать одной из самых загадочных женщин России конца 19-го — начала 20-го века. Многое, очень многое в ее судьбе скрыто, неизвестно. Тем более скрыта и ее внутренняя жизнь. Ее откровения и пророчества привлекли к себе элиту философской мысли Серебряного века. Однако даже отечественные философские корифеи были несколько растеряны перед той смесью безумия и мистического умозрения, какая предстала перед ними в писаниях Анны Шмидт. Неожиданный поворот судьбы, о котором еще будет сказано, вырвал Анну Шмидт из тени и угрозы полного забвения и закружил по перепутьям русской мысли… Впрочем, не надолго. И сегодня о ней помнят разве что очень немногие.

Анна Николаевна Шмидт

Конечно, учитывая всю странность умозрений Анны Шмидт, она не из тех, кто уверенно находит прописку в общей истории мысли и продолжает посмертное существование в виде солидных и уважаемых томов «собрания сочинений». Но удивительна ее личность, ее душа, ее дерзновенные прозрения, даже если они оказываются бредом.
Анна Николаевна Шмидт (1851-1905) родилась в Нижнем Новгороде, где и прошла почти вся ее жизнь. Воспитывалась она в традиционном, церковном духе, любила бывать на богослужениях. Систематиеского образования она почти не получила, но одно время преподавала французский язык. «Безвестная провинциалка, домашняя учительница, а позднее сотрудница нижегородских газет А.Н. Шмидт пользовалась только в Нижнем широкой известностью как добрый, отзывчивый человек с общественной жилкой да еще как большая чудачка, эксцентричность которой в костюме и образе жизни, впрочем, объяснялась и ее крайней бедностью, напряженной борьбой за существование: грошовыми заработками она не только содержала себя, но и лелеяла свою мать, пережившую ее на пять лет», — пишет о ней философ Сергей Булгаков. К этому еще можно добавить, что Анна Шмидт вспоминала в «Дневнике» о солнечном счастье своего детства, теплой атмосфере просвещенных и нежных забот близких. Но Анна Николаевна была всегда одинока и никто не знал, что происходит в душе обычной с виду нижегородской журналистки. Правда, ее доброта была известна: она старалась помогать нуждающимся, хлопотать за них, даже, если было возможно, привлекать к хлопотам лиц сколько-нибудь влиятельных. Но чем же она жила?
Как оказалось, у этой незаметной женщины была бездонно богатая внутренняя жизнь. В ней сложилось и жило убеждение, что она лично избрана и послана Богом с миссией возвестить «Третий Завет», сменяющий и Ветхий, и Новый Заветы небывалым еще откровением. Как именно возникли эти переживания и идеи у Анны Шмидт, нам не известно. Но уверенное провозглашение ею невообразимых истин ставит в тупик. В рукописи «Третий Завет» она прямо объявляет, что избрана Богом, чтобы открыть людям многие тайны. Себя же она именует Церковью Христовой, одновременно личной и соборной. По ее убеждению, в ней воплотилась Церковь, и все, кто составляют Церковь, все ее члены — это ее дети, они включены в нее. Анна Шмидт прямо называет себя женой Сына Божия, матерью его предвечных детей — ангелов, младенцев, всех христиан. В письме к отцу Иоанну Кронштадтскому она призывает к пробуждению Церкви от летаргического сна. Анна Шмидт предвозвещает скорый конец мира и пришествие Христово. О какой-либо реакции отца Иоанна Кронштадского на это письмо не известно. Сергей Булгаков так характеризует мистику А. Шмидт: «…это — женская мистика, голос женственности из глубин бытия, мистическая эротика в самом возвышенном смысле, откровение любви невесты, жены и матери и, быть может, больше всего именно материнства… Другая черта ее мистики — это неслыханная апокалипсическая напряженность, убеждение в близости конца мировой истории… Произведения А.Н. Шмидт являются не только интересными, но и в высшей степени загадочными и жуткими». Конечно, нет никакой возможности дать хоть сколько-то полный очерк до сих пор не изученных идей Анны Шмидт.
В то же время ее причудливые мысли нашли вполне респектабельных приверженцев в лице издателей ее рукописей (изданы посмертно в 1916 г.). В первую очередь это религиозные философы Сергей Булгаков (еще до принятия священного сана) и священник Павел Флоренский. Что касается С. Булгакова, то его захватил настоящий энтузиазм, которого не мог охладить даже некоторый скепсис Павла Флоренского.

Сергей Булгаков

Священник Павел Флоренский

Булгакова поражало совпадение многих мыслей и прозрений А. Шмидт с концептами Каббалы (мистического учения в иудаизме). Тем более что с Каббалой она не была знакома. Сергей Булгаков сравнивал ее с крупнейшими мистиками Европы, такими как Якоб Беме, Пордедж, Сведенборг. И находил, что нижегородская Сивилла во многом глубже и последовательнее их. Хотя их трудов она не знала. Тем более ее мысли о «Третьем Завете» попали удивительно в тон эпохе — когда бурлили искания нового откровения, эпохи Святого Духа (Третьей эпохи). Ожидали полного обновления христианства, рождения небывалого и «нового религиозного сознания». В круге этих чаяний вращались многие, кто задавали основные темы Серебряного века. Из них Н. Бердяев, Дм. Мережковский, Вяч. Иванов, А. Белый — только самые известные и значительные… Но в этом кипящем котле идей и страстей, трезвость и ясность оценок были почти невозможны. Сергея Булгакова, который постепенно шел к священству, всерьез занимали тогда темы, разбуженные Анной Шмидт: «астрального романа», «типов Христа», темы оккультного или теософского плана в ее рукописях. Но была и еще одна и, может быть, основная причина острого интереса к наследию Анны Шмидт. Какая же?
Тут снова неожиданность… Свой «Третий Завет» А. Шмидт писала в одиночестве и, хотя и пыталась найти единомышленников, их круг был очень узок. Но ее ждал новый и неожиданный жизненный поворот. А именно: она ознакомилась с философией и поэзией Владимира Соловьева и внезапно «узнала» в нем своего небесного возлюбленного, а именно — Христа. В стихах Соловьева, обращенных к предмету его любви — Софии Премудрости Божией, она также узнала себя в качестве адресата. Тот факт, что стихи указывали не только на «небесную», но и на земных возлюбленных, был лишь подтверждением ее догадок, так как себя она мыслила и в земной, и в небесной ипостасях. Мистика Соловьева удивительно совпала с мистикой нижегородской корреспондентки. Его София и его личные, мистико-эротические отношения с этой небесной женской фигурой оказались параллелью эротической мистике Анны Шмидт с ее небесным возлюбленным — Иисусом Христом. Себя же она сочла, как воплощенную Церковь, той Софией, о которой говорил Вл. Соловьев. И это вполне в духе системы Вл. Соловьева. Анна Шмидт прямо сделала вывод, что Вл. Соловьев — новое воплощение Христа, и стала писать ему письма и открывать свои сокровенные мысли.

Ярошенко. Портрет Владимира Сергеевича Соловьева

Трудно точно определить, с каким настроением Вл. Соловьев воспринял эти откровения. Судя по тем страницам, что остались от их переписки, он не мог не заинтересоваться столь оригинальной и радикальной мыслью, какую встретил у Анны Шмидт. Сначала Соловьев говорит, что она «близко подошла к истине по вопросам величайшей важности». «Ваше появление, — признается ей философ, — кажется мне важным и значительным». Однако в дальнейшем его скепсис нарастает, вплоть до таких признаний: «Исповедь Ваша возбуждает величайшую жалость и скорбно ходатайствую о Вас перед Всевышним. Хорошо, что Вы раз это написали, но прошу Вас более к этому предмету не возвращаться. Уезжаю сегодня в Москву и сожгу фактическую исповедь в обоих изложениях — не только ради предосторожности, но и в знак того, что все это только пепел».
Была и какая-то таинственная личная встреча Вл. Соловьева с Анной Шмидт в городе Владимир, но о ней, опять же, ничего точно неизвестно. Все это происходило в последний год жизни философа, незадолго до смерти. Снова Вл. Соловьев напоминал странной поклоннице: «Вы сами сомневаетесь в объективном значении известных видений и внушений, или сообщений, которых Вы не знаете. Настаивать еще на их сомнительности было бы с моей стороны невеликодушно». По этому поводу С.К. Маковский пишет: «Жалкое сумасшествие А.Н. Шмидт, вообразившей себя «Подругой вечной», могло усугубить муку Соловьева о самом себе, о безднах собственной души, населенных призраками и грозящих гибелью. Потому что в нем (…) высокий, светлый, ясный разум, предвкушающий мистическое озарение, уживался с «темными, низшими силами, бившимися в его груди», как проговаривается, рассказывая о его смерти, лучший его друг, самый близкий ему человек, Сергей Николаевич Трубецкой». Может быть, Вл. Соловьев в лице Анны Шмидт увидел и то, какие жуткие выводы можно сделать из его философии, в какие мистические пропасти обрушиться.
Смерть Вл. Соловьева (в 1900 г.) стала неожиданностью для А. Шмидт, так как рушились ее мистические ожидания. Однако она скоро оправилась и стала, судя по всему, ожидать его нового воплощения… Но через несколько лет (в 1905 г.) она тоже покинула мир, унеся в могилу, может быть, самые глубокие свои тайны. Но до конца жизни Анна Николаевна оставалась с виду обычным, добрым и очень скромным человеком, будто и не претендующим на ту роль, какую она отводила себе в свете своего мистического (или бредового?) ясновидения…

Анна Николаевна Шмидт

Мало нашлось охотников заниматься ее путаным наследием. Даже Сергей Булгаков, некогда восторженно встретивший прозрения нижегородской Сивиллы, в эмиграции признал, наконец, все это лишь бредом… но бредом, отнюдь не снимающим многих вопросов глубин человеческого сознания и остроты ряда вопросов, поставленных А. Шмидт. Его емкими словами, может быть, уместно будет и закончить этот краткий очерк: «Но если не признавать за сочинениями А.Н. Шмидт даже никакой теоретической или мистической ценности, они сохраняют значение как человеческий документ, как автобиография или исповедь исключительно богатой и страстной женской души. Никому на земле не понадобились эти богатства, эти дары, но земная любовь в душе ее не умерла, а разгорелась в пламень небесной любви. Нельзя думать без величайшего волнения об этой судьбе, и говорит она о тайнах, о неисследимых глубинах человеческого духа».