Радио Зазеркалье

Егор Осенев побеседовал с нейрофилософом и историком философии Евгением Глебовым о том, что такое нейропсихология и как ее применять.

— Позвольте представить вам сегодняшнего гостя нашего радио, философа Евгения Глебова. Расскажи немного о себе.

— Родился в 1961 году, закончил физический факультет Новосибирского госуниверситета. Служил в Советской армии, работал в оборонке, с авиационными и космическими летательными аппаратами. 4 изобретения. В 1999 закончил философский факультет того же НГУ. Тема кандидатской диссертации: Тема войны в философии Макиавелли. Тема докторской: Нейрофилософская исследовательская программа. Научных публикаций по философии свыше 65.

— Евгений, ты занимаешься нейрофилософией. Что это такое?

— Академическое определение нейрофилософии — метамировоззренческая рефлексивная теория нейронных сетей. Или, если человеческим языком — это философия мозговых структур. Современная аппаратура позволяет видеть картину активности ансамблей нейронов и связать эту картину с поведением человека. Есть целый куст нейронаук, которые пытаются выяснить, какие структуры мозга отвечают за то или иное поведение разных людей или их групп. К сожалению, это тот случай, когда мелкие подробности, при всей их важности, застилают общее позитивное знание. Нейрофилософия и восполняет этот пробел.

— И какая от этого всего польза?

— Нейрофилософия формулирует базовые принципы человеческой личности на основании твёрдо установленных фактов и выводов конкретных наук, от физиологии высшей нервной деятельности до социологии. Главных принципов три:

  1. Сознание континуально. То есть локально-непрерывно и целостно на протяжении всей человеческой жизни. Обыденно мы понимаем сознание только как отчётливое понимание себя в период бодрствования. Однако и сон, и то что именуется бессознательным — то есть неорефлексированные и автоматические процессы в нервной системе, — это тоже сознание. В философии принято определение сознания как волевого синтеза интеллекта и эмоций. И вот такой процесс на субстрате мозговых структур непрерывен, пока человек жив. Это установленно ещё П.К. Анохиным, и современными МРТ-исследованиями подтверждено. Следовательно, попытки свести человека к узкому набору функций и норм, наподобие пресловутой пирамиды Маслоу, которая есть не только упрощённая схема ценностей личности, но и ложна, контрпродуктивны. Человек сохраняет единство личности даже при физическом повреждении значительной части мозга, уж не коворя о просто психических дисфункциях.
  2. Видовое свойство человека — опережающее отражение. То есть люди, в отличие от любых других высокоорганизованных животных, способны оперировать будущим. Это значит — давать обоснованный прогноз событий, и добиваться его осуществления. При этом эмоционально-образная часть мозга отвечает за желательность будущего, а рационально-аналитическая — за путь к результату. То есть мы все в той или иной степени амбидекстральны (то есть рацио и эмоции всегда в индивидуальном балансе) или даже тридекстральны (то есть наше мышление базируется не только на структурах головного мозга, но и при необходимости использует остальные нейронные ансамли так называемой вегетативной системы).
  3. Автоматическое сочуствие. Зеркальные нейроны у человека, в отличие от птиц и млекопитающих, устроены так, что заставляют нас автоматически помогать страдающим, слабым и раненым. По крайней мере, стремится это сделать. К сожалению, СМИ, и особенно телевидение, заставляют наши зеркальные нейроны работать на износ. При этом нейрон, в отличие от микросхемы, устроен так, что может отказаться принимать сигнал, превышающий приемлемую норму. И зеркальные нейроны современного человека, по статистике проводящего более 4 с половиной часов возле телевизора, впадают в управляемую кому. Это одна из главных причин роста безжалостности или, в лучшем случае, лицемерной благотворительности.

Есть много других интересных открытий в нейрофилософии, но они требуют целого цикла бесед, тем более что значительная часть исследований далеко не закончены. К тому же в современной науке довольно много методологически неверных или просто заказных исследований, с этим тоже необходимо разбираться нейрофилософу.

— То есть ты считаешь, что прошлая философия устарела?

— Никоим образом. Ей надо пользоваться, как математики пользуются теоремой Виета или интегральным исчислением, или как инженеры таблицами прочности материалов, как историки эпиграфикой. История философии это инструмент, который хорош при правильном применении. К несчастью, последние два века, когда преподавание философии стало академическим, оно свелось к перечислению дат, имён и работ ограниченного (и утверждённого министерством) числа философов, достаточно произвольно причисляемого к тем или иным направлениям или школам, а не понимаю концептуальных достижений философии. К тому же философия считается и студентами, и даже значительной частью преподавателей, предметом маргинальным и практически неполезным. В лучшем случае какой-нибудь философ восхитит человека, или пересказ его работ окажется сингармоничным его текущему настроению, и тот из всего богатства философской мысли выберет себе какого-то одного лично ему приятного философа. У многих есть такая философская интоксикация.

— И чем же опасны такие интоксикации? Что плохого в том, что у человека есть любимый философ?

— Ничего, если он не затмевает всю остальную философию. И не мешает знакомству с новыми работами. К сожалению, выбрав одного философа или даже лишь одну его работу в качестве образца, многие люди оказываются уже не способны воспринимать другие концепции. Например, из упрощённого понимания Ницше и Кьёркегора возник нигилизм, который вскоре привёл народовольцев к террору, а позднее многих немцев к фашизму. Дурно понятая идея сверхчеловека как просто самой наглой и безжалостной к другим обезьяны, спровоцировала много людей с ущербным статусом, но завышенной самооценкой, на несправедливое насилие. Унять этих «сверхчеловеков» стоило больших жертв нормальным людям.

— Но есть же философские системы, которые невозможно испортить?

— Например?

— Экзистенциализм.

— Это философия проблем, а не решений. Понятно, что она возникла в ответ на ужасы Второй Мировой войны. Как сказал тогда же Станислав Ежи Лец — каждый век имеет своё средневековье. Но поскольку основали экзистенциализм Сартр и Камю, а они были литераторы, то у них получилось не рациональное, а поэтическое восприятие. Поэтому экзистенциализм ставит правильные вопросы, но не предлагает другого решения, кроме переживания терминальных ситуаций, в которые мы все время от времени попадаем. Терминальные, то есть крайние ситуации, на самом деле возникают в обыденной жизни не так часто, как в литературе и кино. Которые, кстати, не предлагают рефлексивных и социально благотворных решений. А в реальности человек становиться перед выбором резко меняющих жизнь стратегий в лучшем случае один два раза в жизни. Если конечно, он не специально экспериментирует с попаданием в такие ситуации.

И следовательно, опыт экзистенции не накапливается, а уходит с каждым поколением, и последующие поколения должны переживать свои ситуации заново. И если вы не художник класса Сартра, Камю, или Симоны деБовуар, то ваш опыт так и останется вашим личным достижением, и не возникнет куммулятивного эффекта с пользой для последующих за вами людей. Вместо рефлексии получается рекурсия — бесконечный цикл, без позитивного приращения нового знания. Что не благо. И в тоже время в этом преимущество экзистенциализма — он не накапливает и отрицательный опыт тоже. Так что ты прав, экзистенциализм невозможно ни испортить, ни, к сожалению, улучшить. Поэтому в наше время дефицита добра и всеобщнй тяги к позитивному, экзистециализм пользуется такой популярностью. Он даёт примеры успешного выбора, которых так не хватает в современной жизни. А то что на самом деле этот выбор каждый раз строго индивидуален и непередаваем в чужие переживания, многие поклонники экзистенциализма не учитывают.

— А возможна ли ли в наше время вообще позитивная и перспективная философия? Ведь морального прогресса за последние века не произошло?

— Если не за последние тысячелетия… Просто технический прогресс обгоняет социальный, и отсюда, конечно, у современного общества множество проблем. Те же нейронауки — ведь многие исследования ведуться не ради позитивного знания и не для общественной пользы, а по заказу военных, спецслужб и транснациональных корпораций. Военным необходимо знать, как манипулировать волей людей, спецслужбы мечтают о ментоскопировании, а ТНК требуют нейрообоснованного таргетирования как безоговорочного привлечения покупателей, и рекламы, которая бы действовала в обход рациональных и волевых структур сознания. По счастью, здесь методические недостатки нейронаук оборачиваются достоинством — все такие иссследования очень далеки от ожидаемого результата. Тем более, что выводы нейрофилософии говорят нам о том, что человек даже на уровне мозговых структур и базового поведения гораздо умнее и порядочнее, чем необходимо манипуляторам.

— Однако консьюмеризм в настоящее время торжествует.

— Практически общество потребления, не успев стать подавляющим (а без этого оно не имеет смысла), уже достигло своих пределов. Всё больше людей в самом центре потребительской цивилизации не доверяет рекламе, всё лучше распознаёт её неявные формы, и даже отказывается от основного средства консьюмеристского воздействия — телевизора. Всё больше возникает узкоспециализированных СМИ, предназначенных для комплиментарных сообществ, а не для всеобщей рекламы ненужных услуг и бесполезных товаров. Современный человек рыночного общества практически на любую новую информацию реагирует вопросом «а что вы мне тут пытаетесь продать?». И как ни странно для людей, воспитаных на рациональных идеалах эпохи просвещения, такая подозрительность не является патологической. Наоборот, это естественная защита личности, критическое мышление, которое, напомню, укоренено в структуре наших нейронных сетей.

— Здесь возможен союз между философией и религией, так же осуждающей ценности безудержного потребления?

— Традиционно религия и философия находятся в конфликте, правда, не всегда антагонистическом. С точки зрения религиозного мышления, философия слишком критична, и склонна подвергать сомнению даже религиозные догматы. А с точки зрения философии, религия слишком склонна апеллировать к недоказуемому, и заменять знание верой. Но ты прав, сейчас один из немногих периодов истории, когда метамировоззренческая рефлексивная теория (это определение философии) и вера в сверхестественное всеобщее благо (религия) сходятся в необходимости сохранения человеческого в человеке, и против идущего сейчас отчуждения человека от собственных основных ценностей.

— Почему ты определяешь философию как метамировоззренческую рефлексивную теорию, а не любовь к мудрости?

— Любомудрие, если переводить греческое слово философия на русский, это метафора. Когда Пифагор придумал это слово, он имел в виду, что философы люди не мудрые, а лишь любят мудрость, стремятся к ней. Действительно, высшая мудрость — это недеяние. Какое бы самое полезное знание вы не приобрели, вы не можете им руководствовалься, никому не навредив. А если вы в стремлении лично избежать любого вреда, будете лишь давать самые мудрые советы людям, то они при любой неудаче, которая вполне возможна по самым разным причинам, вас же и обвинят. Поэтому единственным выходом у настоящего мудреца будет отказ от действий и советов. Однако философия есть деятельное предприятие по рациональному познанию мира. Поэтому мы люди не умные, а лишь стремимся что-то понять в этом мире. И для этого используем теорию, то есть систему знаний, рефлексируем над основаниями собственного мышления и выходим за рамки исторически привычного мировоззрения.

— То есть гениальность это патология?

— Само это утверждение выдумано как чисто психотерапевтический приём, на основании не полной выборки, а нескольких примеров, когда гениальные люди вели себя неадекватно с точки зрения окружающих. Как психотерапия он довольно часто срабатывает, потому что купирует у человека чуство неполноценности. При этом надо различать случаи, когда человек действительно гениален или хотя бы талантлив, и случаи когда заниженная самооценка человека обоснована.

Дело в том, что творческие люди действительно часто нарушают социальные нормы, и это в большинстве случаев не патология. Бывают времена, когда установленные нормы действительно слишком жёстки и антигуманны, и отход от них это проявление свободы, присущей человеку. А бывают ситуации, в которых творец действительно нуждается в сосредоточении на своей идее и вполне правильно не обращает внимания на удобства окружающих или ведёт себя странно. В этих вариантах никакой патологии не проявляется.

Другое дело, что бывают люди, которые лишь прикрывают свою социальную дезадаптацию расхожим суждением, что это так они проявляют свою гениальность. Таким людям, конечно, нужна помощь специалистов.

Проблема в том, что в мозгу у человека нарушен биологический баланс между так называемыми «центрами рая» и «центрами ада». У животных их поровну, и они строго фунциональны: боль сигнализирует об опасности, которую нужно избегать, сигналы удовольствия поступают при удовлетворении жизненных потребностей. Поэтому те животные, у которых наблюдаются зачатки психики, не испытывают расстройств её, у них страдания биологически обоснованы. А у человека центров удовольствия в 7 раз больше, чем центров страдания. И центры удовольствия децентрализованы, большая часть из них находятся в отделах мозга, напрямую не связанных с реакцией на внешние витальные стимулы, в том числе значительная часть в лобно-височных долях, там где обрабатываются речевые и визуальные сигналы. И эти ансамбли нейронов отвечают за фантазию и творчество. И если человек не использует их для практически полезной деятельности, они начинают производить пустые фантазии или необоснованные желания.

Поэтому творчество в той области, в которой у вас способности, есть лучшее лекарство он функциональных расстройств или бытовых сложностей. К сожалению, многие люди этим не пользуются, а зря.

Таким образом, нейрофилософия наиболее практична среди всех современных направлений.