Радио Зазеркалье

Один из частных случаев проблемы авторства художественного текста — литературная мистификация, под которой понимается произведение словесности, намеренно присвоенное сочинителем другому лицу (как реальному, так и вымышленному) или приписанное народному творчеству. Загадочность этого явления скрыта уже в самом его названии: данный термин произошел от двух латинских слов, первое из которых (mystes) обозначало «посвященный в тайну», второе (facio) — «делаю».

Известны литературные мистификации, возникшие ещё в древности. Так в Греции с 3 в. д. н. э. существовал жанр фиктивных писем, созданных от имени так называемых семи греческих мудрецов (философов, политических деятелей), в число которых входили Фалес, Пифагор, Платон, Гиппократ. В этом случае целью подделки было предание письмам большего веса и значимости, ввиду высокого авторитета прославленных лиц. Известны и 50 писем Диотима непристойного содержания, которые он выдал за сочинения Эпикура с целью его дискредитации. Можно упомянуть и упражнения, которые использовали в риторических школах – в них подражали чужому стилю для того, чтобы приобрести мастерство (здесь мистификация была весьма условной).

Характер и значение мистификаций меняется только спустя века, начиная с эпохи Возрождения, когда автора придумывает сам создатель текста, причем помимо имени этого автора в книге можно встретить его биографию и даже портрет.

В 18 веке молодым шотландским учителем Джеймсом Макферсоном была создана одна из известнейших и по сей день мистификаций, которая вписала его имя в историю (никаким другим своим произведением он не прославился). Созданные им поэмы – якобы перевод на английский (язык Шотландии) нескольких старинных рукописей, принадлежавших шотландскому барду Оссиану, жившему в 3 веке (предание о нем действительно сохранилось, но не более того). Мрачные и зловещие пейзажи, описание пиров и битв – вот что было содержанием этих поэм, и его с восторгом приняли литераторы и ученые Англии (как известно, Шотландия, объединившись с Англией ещё в 18 веке, вошла в состав Великобритании, что определяет, в частности, их культурную связь). В одном из писем знаменитого английского поэта Томаса Грея можно прочесть следующее: «Я совсем сошел с ума от них <…>. Я так потрясен. Я в экстазе от их бесконечной красоты». Надо сказать,  что обман был поистине потрясающим и походил на наваждение: даже спустя век некоторые авторитетные ученые Англии продолжали верить в подлинность манускриптов, которыми якобы располагал Макферсон.

Сейчас установлено, что у кельтов (древних шотландцев) язык (лексика, грамматика) и некоторые особенности стихосложения (метрика) отличны от копий с подлинных оригиналов, которые, согласно собственной выдумке, Макферсон имел на руках и которые он будто бы переводил. Мало того, уже в 19 веке в ходе археологических исследований выяснилось, что кельты жили в хижинах и земляных укреплениях, в то время как Макферсон «поселил» своих героев  в пещерах и дворцах. Отметим, что «Оссиана» высоко ценил великий Шиллер; позднее Макферсона переводил Пушкин, а Наполеон имел его поэмы в своей походной библиотеке…

Приведем пример ещё одной мистификации, основанной на подражании народному творчеству и относящейся также к 18 веку, но на этот раз не столь известной. Вероятно, многим было бы интересно узнать, что подобный обман имел место в творчестве такого немецкого гения, как Гете. Будучи студентом, он познакомился с крупным немецким ученым и литератором Гердером, который и открыл ему мир национального фольклора. Впоследствии Гете напишет своему другу Эккерману: «В чем величие Германии как не в изумительной народной культуре, равномерно проникшей все части государства?». Гете сам собирал понравившиеся ему немецкие народные баллады. Как известно, к жанру баллады он не раз обращался и в своем творчестве. Создал Гете и мастерскую стилизацию народной песни — стихотворение «Дикая роза», которое иногда переводят как «Степная розочка». Мистификацией был обманут сам Гердер. В статье «Переписка об Оссиане и песнях древних народов» он привел это произведение как образец старонемецкой детской песни, которой, по его мнению, так не хватает детям его времени, ввиду ее прелестной простоты.

Надо сказать, стихотворение Гете имеет некоторые отличия от фольклора: в народных песнях возлюбленная часто сравнивается с цветком, у Гете прямое сравнение отсутствует и лишь подразумевается (в произведении роза и мальчик — «равноправные» образы). Кроме того у писателя появляется мотив, в дальнейшем имевший важный именно в его творчестве — мотив судьбоносной вины. В конце стихотворения мальчик срывает цветок, которым любовался в начале:

 Кровь алела на шипах.

Но она — увы и ах! —

Не спаслась от боли.

Поговорим о нескольких довольно известных мистификациях, имевших место в 19 веке и на сей раз во Франции, вышедших из-под пера Мериме. Упомянутый автор отличался невероятным интересом к некоторым зарубежным культурам. Он необычайно ценил все русское, кроме того, его творчество связано с Испанией. Он автор знаменитой новеллы «Кармен», а также «Театра Клары Гасуль» — пьес, якобы написанных испанской актрисой, которая была выдумана им вместе с пьесами, и ставших вторым его произведением после исторической драмы «Кромвель», его не удовлетворившей. В литературных кругах опыт мистификации начинающего писателя был оценен высоко. Его хвалил Стендаль. Гете в свою очередь высказывался так: «Вот маленький плут, который прячется за гений женщины, хотя, безусловно, это прекрасный и добрый гений сильного мужчины и он далеко пойдет». Кроме того великий немец рекомендовал эту книгу своим близким.

Обман, к которому прибег Мериме, был, вообще говоря, весьма условным, хотя, казалось бы,  автор предусмотрел многое. Книга напечатана в серии «Зарубежные пьесы», в действительности не существующей, но напоминающей подобное реальное испанское издание, в котором широко представлен испанский театр. Была приведена не только биография Клары Гасуль, из которой, например, узнаем, как она была насильно отправлена в монастырь, откуда бежала, но и в некоторых экземплярах — ее портрет. Этот рисунок, для которого позировал сам Мериме в мантилье  с обнаженной шеей, украшенной жемчужным ожерельем с крестом, выполнил художник и литератор Делеклюз, в чьем салоне все были посвящены в выдумку Мериме и где последний приобрел интерес к изучению литературы других народов. В пьесах, вне сомнения, чувствуется влияние испанских авторов, таких как Лопе де Вега или Кальдерон и Тирсо де Молино, то есть присутствует испанский колорит. Вместе с тем проблема определения авторства перед учеными не стояла.

Французский писатель и критик 20 века Жан Фрестье считает сюжеты пьес намеренно утрированными, неестественно драматичными, вызывающими у нас улыбку. Он пишет,  что в них «изящество пера сочетается с подчеркнутой иронией», сравнивает их с театром Гиньоля — французским ярмарочным театром перчаточных кукол рубежа 18-19 веков.

Следующее произведение Мериме «Гузла» тоже было мистификацией, только в этот раз обманувшей многих. Предполагают, что «гузла» — это, с одной стороны, слово «Газуль», в котором переставлены буквы, что представляет собой прием анаграммы, нередко используемый для создания псевдонимов. Необходимо упомянуть,  что Мериме, знавший «Оссиана» и, как многие другие, глубоко восхищавшийся им, вероятно, именно благодаря этой мистификации определился с характером собственного произведения. Ведь гузла — это еще и название местного музыкального инструмента, напоминающего гитару, в котором, однако, только одна струна из конского волоса. Именно на ней якобы исполнял некоторые из помещенных в книгу песен бард Магланович. Произведения, в основном сочиненные самим Мериме (из книги аббата Форти он, правда, местами заимствовал целые фрагменты текста), он выдал за достояние юго-западных славян. Согласно подзаголовку песни были записаны в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине. Для большей убедительности Мериме помещает биографию Маглановича. В ней рассказано о многих приключениях, во время которых он был обращен в мусульманство и в христианство. Когда задумал по взаимному согласию жениться, убил помещика, пытавшегося помешать его счастью, успев выстрелить первым. Для себя и жены он купил ферму и зажил мирной жизнью в Далмации, где будто бы и познакомился с Мериме. К моменту знакомства барду исполнилось 60 лет. Маглановича по просьбе писателя якобы пригласил друг Мериме Николай. Описание их встреч также имеют любопытные подробности. Во время первого визита сказитель, наевшись и напившись, заснул, и от него ничего нельзя было добиться (причем петь он был согласен только после угощения). Придя второй раз, он исполнял свои песни, аккомпанируя на гузле, и при этом вся его фигура дышала «дикой красотой». Он прожил у писателя пять дней, а потом внезапно исчез, взяв у хозяина два английских пистолета и не тронув его кошелек и золотые часы. Мериме помешает в книге литографию, на которой видим изображение Маглановича с усами внушительных размеров, ружьем, которое он держит в руке, и пистолетами за поясом.

У массового читателя произведение не вызвало большого интереса. Впоследствии Жан Фрестье посчитает книгу с тем насилием и жестокостью, которые он в ней найдет, несколько неправдоподобной. Вместе с тем сборник в пору его выхода был одобрен прессой, а также рядом ученых, попавшихся на обман. Будущий французский классик ввел в заблуждение Мицкевича и Пушкина. Последний, впрочем, желал узнать, «на чем основано изобретение странных сих песен», что говорит о его некоторых сомнениях в подлинности текста. Заинтересовавшись сборником, Пушкин также переводит его на русский под названием «Песни западных славян».

Приведем мистификацию 20 века, которая, между тем, признается далеко не всеми и для большинства является весьма спорной. Речь идет о французском поэте-символисте Рембо, творчество которого предположительно является мистификацией Верлена, также французского символиста. По этому поводу существует обширная литература на французском. Как известно,  Верлен и Рембо какой-то отрезок своей жизни были влюблены друг в друга. Именно в этот период (он начался, когда Рембо было 17 лет) и проявился талант последнего, однако после расставания его дар безвозвратно исчез. Это считают важным доводом в пользу мистификации. Действительно, объяснить подобный случай представляется весьма затруднительно. Вот как это делает Дорофеев во вступительной статье к стихотворному сборнику произведений Верлена, Рембо и Малларме, говоря о Рембо следующее:

Быть может, он просто повзрослел (что никогда не грозило, например,  Верлену)?

Быть может, поэта в нем убил роковой (роковой для поэта) вопрос: для чего, для какой осязаемой благородной цели, для какого рожна  он — поэт? (конец цитаты)

Такой довод в самом деле может представиться не совсем убедительным. Вне сомнения и Верлен, и «поэт Рембо», созданный им, если мистификация имела место, весьма близки по духу. Вот примеры высказываний тех, кто изучал творчество Верлена: «годам к 14 сладкие яды поэзии, всасываемые жадно и беспорядочно, отравили его кровь окончательно», «один из самых чистых,  самых воздушных, самых нежных французских поэтов, проживших жизнь самую мерзкую, самую грязную и самую бурную». А вот строки, которые, возможно, несправедливо приписывают Рембо, из стихотворения «Парижская оргия»:

 Блюйте в честь королевы обвисшего зада!

Раздирайтесь в икоте и хнычьте с тоски,

Да глазейте, как пляшут всю ночь до упада

Сутенеры, лакеи, шуты, старики.

Пожалуй, тут есть над чем задуматься.

Вообще, причины, которые приводили и приводят к созданию мистификаций, сложны и многообразны. Евгений Ланн, глубокий знаток английской литературы, прославленный переводчик Диккенса, а также близкий друг Цветаевой и Волошина считает, что одной из подобных причин, раскрывающих психологию творчества, является «игровая страсть», которая особенно развита в мистификаторе. По его мнению, «элементы игры» имеют место в каждом проявлении литературного творчества, но, как правило, они малоощутимы. Мистификатор же сродни актеру, и в случае такого литературного обмана имеет место «театрализация литературы».

Называет он и другие возможные причины данного явления от опасений осуждения людьми своего круга (сословные предрассудки, имевшие место, например, в случае французского писателя 17 века Ларошфуко, публиковавшегося анонимно) до страха понести кару со стороны начальства и властей. К последним случаям он относит пишущих клириков, чиновников, военных, в качестве первого случая приводит в пример эпоху Людовиков 14 и 15 века во Франции, а также 18 век в Англии, где были написаны памфлеты Свифта и Дефо.

Однако, главной и наиболее глубокой, по мнению Ланна, причиной мистификаций, которые, как он считает, в чем-то сродни псевдониму (его Ланн называет «забралом») является неуверенность автора. Ланн отмечает, что к мистификации писатели, как правило, прибегают в своих первых литературных опытах или же после первой неудачи (подобное мы в самом деле наблюдали, говоря о Макферсоне и Мериме). Исследователь иллюстрирует свой тезис и таким примером: известный английский писатель 17 века Стерн, издавая свое знаменитое в дальнейшем «Сентиментальное путешествие», использовал псевдоним, который раскрыл, когда книга имела успех.

С таким мнением можно не согласиться, но с тем, что ряд самых разных причин, среди которых в каждом конкретном случае могут быть как главные, так и второстепенные, вряд ли поспоришь. Это приходится признать так же, как и тот факт,  что литература — чудесная страна, которая не только таит в себе массу наслаждений, но и полна удивительных сюрпризов, которые она преподносит людям из века в век.