Радио Зазеркалье

Кто такие юродивые «Христа ради»? Каков их духовный путь? Являются ли они душевнобольными? И, если нет, можем ли мы как-то понять их, их внутренний мир, их поступки, их место в религиозной общине — церкви? Или же юродивые — не больше, чем фиглярствующие клоуны или деревенские «дурачки», а почитали их только из-за невежества и непросвещенности? И наконец: возможно ли душевнобольному стать святым? Николай Вороновский не берется давать точные ответы на эти непростые вопросы, но предлагает над ними задуматься.

Василий Блаженный. Икона

С момента своего появления на исторической сцене юродивые всегда воспринимались как нечто непонятное, проблематичное. Они были неудобны не только стражам общественного порядка, но и стражам традиционного благочестия — всем, кто официальное и формальное в церкви ставил выше внутреннего и свободно-духовного начала.

В жизнеописаниях, «житиях» юродивых мы находим столько шокирующих фактов, что их стараются лишний раз не вспоминать даже в церковной среде… И в текстах тех, кто составлял жития юродивых, заметно смущение, приводящее к попыткам как-то все смягчить или рационально объяснить. Но едва ли сегодня нас могут устроить эти благонамеренно-благочестивые объяснения, сводящие поведение юродивых к актерству и тем самым устраняющие сам парадокс их жизни и их «безумия». Устраняющие все неудобство, всю бытийную тревогу, каковая может возникнуть при встрече лицом к лицу с теми, кто отвергает условности, социальные роли и границы.

Тем не менее, эти жития донесли до наших времен многое, не укладывающееся в рамки не только логики, но и просто приличий. Начнем с классического жития юродивого Симеона Эмесского. Это первое из подобных житий, повествующее о реальном историческом лице. Симеон Эмесский жил в VI веке в Сирии. На подвиг юродства он решился после многих лет жизни в монастыре и в отшельничестве, желая служить спасению людей в миру. И это служение он облекает в целый ряд странных выходок и непотребств. Он приходит в город Эмес (совр. Химс), волоча дохлую собаку и вызывая бурную реакцию мальчишек. Он опрокидывает столы с товарами и разбивает в трактире кувшины с вином, подвергаясь побоям. Симеон бьет по уху ученого монаха, обратившегося к нему за советом. Швыряет грязью и камнями в окружающих. Но это еще полбеды, особенно если вспомнить о его проделках, связанных со сферой наготы и сексуальности. Так, он голый идет в баню по городу и вторгается в женскую баню, вызвав переполох. Он ползает по городу на гузне, водит хороводы с блудницами. Однажды имитирует попытку изнасилования чужой жены, за что опять же был бит. Конечно, все эти истории имеют и другую сторону в житии Симеона, где раскрывается его внутренняя жизнь и парадоксальная благотворность для людей его безобразий. Внутренне юродивый оказывается поглощенным созерцанием Бога, все условности внешнего мира для него лишь обман и мираж. Он видит мир, будучи уже как бы вне мира. Подобное мы встретим и в житиях иных юродивых, «глумящихся» над миром.

Юродивый Симеон Эмесский

Все эти парадоксы трудны для интерпретации, особенно если интерпретаторы игнорируют религиозную специфику поведения юродивых и смотрят на них с точки зрения «здравого смысла» и безрелигиозного миросозерцания. То есть заранее отказывая юродивым в понимании. Но зачастую и многие религиозные интерпретации юродства недостаточны. Чтобы двигаться дальше, необходимо отклонить те непродуктивные толкования юродства, которые часто встречаются и легче принимаются. Это, во-первых, толкование юродства как симуляции сумасшествия с целью «скрыть свою праведность, свои добродетели». Однако, с христианской точки зрения, праведники не сознают своей праведности и считают себя грешными людьми, так что им нечего скрывать, кроме своих грехов. К тому же, мысль о притворном безумии превращает подвижника в актера, который думает одно, а демонстрирует другое. Тем паче не понятно, зачем подвижнику не просто демонстрировать свою мнимую «неполноценность», но и творить вещи непристойные, аморальные и соблазняющие даже верующих людей? Заметим и ту несуразность, что если бы юродивый был актером, то он бы сознательно был не тем, кем кажется. А именно с этим несовпадением между «быть» и «казаться» боролись юродивые как с лицемерием и социальной ложью. Тут смешивается юродство (как состояние) с юродствованием (как набором приемов игры на публику).

Другой ошибочный взгляд сводит феномен юродства к «смеховой» или «карнавальной» культуре. Эту точку зрения высказывали такие крупные ученые, как М. Бахтин, Д. Лихачев, А. Панченко. Однако, как отмечает исследователь феномена юродства Н. Ростова, смеховая и карнавальная сферы культуры существуют сугубо в «профанном», чисто мирском пространстве. Тогда как жизнь юродивого развертывается в пространстве сакральных смыслов. Не случайно церковь долгое время боролась с карнавалами, «игрищами» и «личинами» (масками), которые связаны с языческими культами, а потому не только находятся в пространстве «профанного» мира, но и этиологически связаны с отрицанием сакральной сферы христианства как такового.

Из сказанного выше следует и то, что юродство нельзя отождествлять с современным акционизмом или перформансом. Названные формы их создателями заведомо относятся к сфере искусства, игры, тогда как юродство есть форма подвижнической, аскетической жизни. Мастер перформанса — актер, даже если он юродствует. Он не может состояться без зрителя. И он не обязан быть тем, что он изображает. Но юродивый во всех своих проявлениях является собой, «тождествен» себе, тем более, что он ничего не изображает. Он просто живет, что, надеюсь, удастся показать ниже.

Так что же означает «безумие» юродивого? Настоящая ли это душевная болезнь или что-то иное? Для начала неплохо бы поставить вопрос в общей форме: совместима ли душевная болезнь со святостью?

Сегодня, мне думается, мы можем ответить на этот вопрос положительно. Есть канонизированные святые, о душевной болезни которых известно. Например, святитель Тихон Задонский. Он страдал эпилепсией и, помимо припадков с потерей сознания, периодически переживал тяжелые состояния уныния, беспричинной тоски, внутреннего мрака. Некоторые святые страдали душевным расстройством временно, о чем говорит и святитель Игнатий (Брянчанинов). Например, Исаакий Печерский, который оступился в духовной жизни и принял видение беса за видение Христа, поклонившись ему. После чего монахи отхаживали и лечили его несколько лет, а, выздоровев, Исаакий стал юродствовать.

Преподобный Исаакий Печерский

Профессор Оксфордского университета митрополит Каллист (Уэр) пишет: «Человек может быть болен психически, но здоров духовно, умственная отсталость отнюдь не противоречит нравственной чистоте. Таких людей, несомненно, стоит причислить к Христа ради юродивым <…>. Даже если человек на самом деле психически болен, Святой Дух посредством его немощи способен исцелять и спасать других». Таким образом, нет причин полагать, что святость принципиально несовместима с душевными болезнями.

Н. Ростова, к чьей книге о юродстве «Человек обратной перспективы» я еще буду обращаться, констатирует, что в отечественной психиатрии подходы к пониманию юродства разнообразны. Одни, как П. Ганнушкин или А. Снежневский, видят в юродстве только однозначную психопатологию. Другие, как В. Гиляровский, Т. Юдин, Д. Мелехов, усматривают в юродстве особый способ реализации и социальной адаптации психопатологической личности. Н. Ростова даже подчеркивает особую религиозно-экзистенциальную роль болезни: «Болезнь — это точка интенсивности, в которой возможен переход, превращение, обращение, то есть пункт, в котором заканчивается одно и начинается другое, здесь можно говорить о том, что было до и после. Переход может быть разным. Это может быть трансгрессия, то есть смена одного наличного на другое, экзистирование, то есть выхождение за пределы себя к смерти, к Ничто, и трансцендирование, то есть выхождение за пределы себя к Богу».

В. Перов. Юродивый

Над чем же юродивый смеется, «творит глум»? Над тем миром, который смеется над нами. Миром, с его расчетами и надеждами, страхами и зависимостью, с его несвободой и подлой покорностью, его обещаниями, статусами и рангами, социальными ролями и тысячами условностей. Миром, с его прагматикой и самовлюбленностью, его приличиями и этикетом, с его имиджами и масками… Попадая в эти сети мира, человек становится смешной игрушкой его слепых сил или общественного лицемерия. Вспомните рассказ И. Бунина «Господин из Сан-Франциско»: как жестоко посмеялся мир над претенциозным богачом. Вчера перед ним гнули спины официанты и носильщики, а сегодня его труп — досадная помеха на общем «празднике жизни», посторонний мусор, который нужно поскорее скрыть.

Этому зловещему смеху мира юродивый противопоставляет свой смех, оставаясь внутренне свободным и становясь каналом проявления трансцендентного, абсолютно иного, несоизмеримого с правилами обыденности и условностей. Правдивость — это и есть подлинное безумие юродивого.

Один из сюжетов в кинематографе — это ситуация человека, который вообще лишился способности лгать и невольно говорит только то, что действительно думает и чувствует (как несчастный Флэтчер в фильме «Лжец, лжец» режиссера Т. Шедьяка). Естественно, он воспринимается как сумасшедший, как оскорбляющий все приличия хам и идиот. Так было и с «идиотом» Достоевского, князем Мышкиным, который позволял себе правду или непривычные дозы искренности, даже исповедальности. И такова цена правды в социуме. Не случайно на нее имели право только шуты… Но право на правду требует сочетания в человеке «безумия» и одновременно высшей разумности. Потому и юродивые предстают живущими на этой границе между безумием и откровением, между болезнью и высшей нормой. Возможно ли такое? Вероятно, возможно. В трудах К. Юнга и К. Ясперса мне не раз приходилось встречать упоминания об особых и очень редких случаях, когда изменения в психике человека имеют сначала все признаки патологического процесса, но затем человек обнаруживает столь разумное поведение, что его уже невозможно считать больным. Вероятно, что-то подобное было со многими религиозными мистиками, независимо от их конфессиональной принадлежности. А психиатрия до сих пор не располагает средствами точно отличать одаренных мистиков от душевнобольных. Тогда как юродивые — это всегда мистики, люди глубинных интуиций и внутренних созерцаний, затмевающих логику внешней реальности. Не случайно и вне христианства юродство наблюдается именно в мистических ответвлениях различных религий. Например, юродство некоторых хасидских раввинов, исламских суфиев, дзен-буддистов. Везде наблюдается нечто схожее: мудрость близка к парадоксальности, а высшая истина ближе к безумию, чем к здравости «тьмы низких истин»…

Тут, может быть, скрывается самый глубокий слой в духовной жизни юродивых. Соприкоснувшись с Богом как с предельной тайной, они живут этой тайной в себе, и не только не в силах ее понять обычной логикой и высказать. Они сами становятся тайной, чем-то сокровенным и непостижимым, что требует безмолвия и исчезновения «я» в океане этого блаженного неведения и молчания. Собственное «я» с его защитами — главный враг сознания юродивого. Эту мысль подтверждает случай блаженной Исидоры, рассказанный в книге Еленопольского епископа Палладия «Лавсаик» (V век н. э.). Исидора была монахиней в одном из монастырей Египта. Она казалась безумной, дурочкой и бесноватой. Все монахини ее презирали и давали ей самые тяжелые и грязные работы. Над ней смеялись, ее били, выливали на нее помои, не желали делить с нею общий стол.

Блаженная Исидора

Она все сносила молча и безропотно. Но случилось так, что знаменитому подвижнику Питириму возвестил о ней и ее святой жизни явившийся ангел. Коротко говоря, Питирим пошел в тот женский монастырь и тайна жизни презираемой монахини оказалась раскрыта. Спустя несколько дней она, не желая славы, незаметно ушла из монастыря и навсегда скрылась. Вот все, что о ней известно. Это — случай юродства, свободный от наслоений сюжетных перипетий, это юродство в своей сути, без примесей. И, что особенно важно, юродство Исидоры не нуждалось в зрителе, в уличной толпе, часто окружающей юродивых. Ее просто не замечали и презирали. Вот прекрасное подтверждение тому, что юродивый может быть таковым даже в полном одиночестве.

Подобное мы встречаем и в житии Евфросина повара. Существенное здесь — это именно хранение тайны своей внутренней жизни, тайны, ставшей мистической сутью души, когда исчезает обычное «я» с его претензией быть чем-то (и чем-то особенным). Это стремление к предельному одиночеству, одиночеству как внутренней мистерии, как растворению в Боге.

И только среди людей возможно такое полное и окончательное одиночество. Быть на виду у всех, быть рядом, и как бы не существовать — это и есть безумие, наполненное особым и светлым смыслом.

В его основе — древняя мистическая идея, что нужно стать ничем, превратиться в «ничто», из которого только и может Бог сотворить все. Именно так символически понимали христианские мистики творение мира «из ничего», проецируя эту теологему во внутренний мир. На это обращают внимание и уже не раз цитированная нами Н. Ростова, и греческий профессор Иоанн Корнаракис в своей книге «Христа ради юродивая Тарсо».

А то, как юродивый способен преобразить обыденную реальность, которая разбивается о его простоту, искренность и тайну, — об этом говорят не только жития. Вспомним, например, рассказ писателя Глеба Успенского «Парамон юродивый». Это тот редкий случай, когда далекий от веры писатель второго ряда смог прикоснуться к подлинной духовной реальности и передать ее с большой силой и достоверностью. И не потому ли это удалось, что перед лицом юродивого невозможно лгать и играть роль, все равно — роль верующего или неверующего?