Радио Зазеркалье

Говоря о купечестве, мы чаще всего представляем скупых и малообразованных людей, грозных «кабаних», бессознательно-разгульную жизнь и семейный «Домострой». Конечно, какие-то из стереотипов верны хотя бы отчасти, но на самом деле купечество дало Москве так много, что его роль в развитии столицы переоценить невозможно. Купцы много и активно занимались благотворительностью, строили великолепные здания, собирали у себя в особняках весь цвет русской интеллигенции. Николай Вороновский написал большой и очень увлекательный материал о том, как жило московское купечество и что оно сделало для родного города.

Мало в России было сословий, которые оценивались бы столь противоречиво, как сословие купеческое. В еще недавние советские времена слово «купец» почти всегда имело оттенок негативный. Да и появление нового «купечества» после исчезновения Советского Союза не благоприятствовало репутации всех тех, кого раньше звали «купцами», а в новую эпоху — «новыми русскими». Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что никакой исторической преемственности между былым купечеством и новой торговой элитой нет.

Образованное общество (тем паче аристократия) не жаловало купцов и в былые времена. Образ купца как скопидома и ограниченного прагматика, как изворотливого дельца и тупого самодура — увы, так привыкли представлять купечество еще до того, как А. Островский в своих знаменитых пьесах «открыл» всей России этот замкнутый в себе мир.

С тех пор инерция восприятия и расхожие художественные сюжеты мало способствовали видению жизненной правды в отношении купечества, которое уже во времена А. Островского вовсе не было однородным, а к началу 20-го столетия явило из своей среды крупнейших благотворителей и меценатов, знатоков и коллекционеров искусства, попечителей народного образования и медицины, и даже режиссеров и создателей новых направлений в театральном искусстве (вспомним хотя бы К. Станиславского (Алексеева) и частную оперу Саввы Мамонтова).

Конечно, исчерпать тему купеческой Москвы в одной или даже нескольких статьях невозможно. Не ставя себе этой цели, ограничусь лишь общим очерком, надеясь еще вернуться к этой теме. Если этот очерк поможет более объективно и непредубежденно взглянуть на купеческую Москву прошлых времен, то и это уже неплохо.

 

Эти старые Верхние торговые ряды когда-то стояли на месте нынешнего ГУМа. 1880-е гг.

А начать, вероятно, придется прямо с Красной площади. Да, площадь эта далеко не всегда была своего рода официальным символом государства или ареной грандиозных парадов и шоу. И выглядела она еще в XIX веке гораздо живописнее и оживленнее, не говоря уже о веках более ранних. Исконное ее назначение — быть торговой площадью. Свое символическое значение она обрела лишь в ходе долгой истории. Тут, прямо на площади у кремлевской стены, располагался обширный торг с примыкавшим к нему поселением купцов на территории нынешнего Китай-города.

 

Верхние торговые ряды (сегодняшний ГУМ). 1900-е гг.

Только в конце XV века по повелению Иоанна III площадь очистили от различных строений и торговых лавок. Причиной тому — частые пожары, возникавшие в сплошь деревянной застройке. Одновременно действовали и соображения военно-тактические. Площадь стала плацем перед недавно построенными (тоже в конце XV в.) новыми стенами Кремля, откуда при обороне города от неприятеля удобнее вести огонь по открытому пространству. Долгое время (до середины XVII в.) площадь носила сугубо утилитарное название — Пожар или Полое место. Название Пожар говорит о противопожарной функции площади, очищенной от застройки для безопасности Кремля. Это последнее обстоятельство закрепилось в названии площади Полым (то есть «пустым») местом. Торговля на ней допускалась, но только в легких, быстро разбиравшихся при необходимости палатках, или же с лотков и «в разнос» (то есть с рук). А основную функцию торга взяли на себя торговые ряды, окаймляющие площадь с востока по сей день и стоящие примерно на том же месте, где эти ряды были и во времена стародавние. Верхние ряды (между улицами Никольская и Ильинка) стали всем известным зданием ГУМа. Средние торговые ряды (от Ильинки до Варварки) стилистически очень схожи с ГУМом, но заняты сегодня правительственными офисами. А Нижние торговые ряды, спускавшиеся за собором Василия Блаженного по Москворецкой улице, исчезли в советское время при глобальном сносе почти всей застройки Зарядья (читайте статью о Зарядье). Так что купечество во многом определило характер и облик главной площади страны.

Снос старых и строительство новых Верхних торговых рядов (ГУМа). 1890-е гг.

К торговым рядам примыкали в Китай-городе и гостиные дворы, где первоначально вели оптовую торговлю «гости» — то есть иноземные купцы. Замечательный Гостиный двор, построенный в конце XVIII — начале XIX вв. по проекту архитектора Кваренги, до сих пор украшает Москву, хотя и в реконструированном виде.

Гостиный двор сегодня со стороны улицы Ильинки

Не буду входить во все подробности отечественной и иностранной торговли на Красной площади и в Китай-городе, но ненадолго задержу внимание на здании Верхних торговых рядов (ГУМе). Построенное в конце XIX в. (архитектор А. Померанцев), здание это являлось крупнейшим в Европе торговым комплексом, созданным с применением новых тогда технологий, использованием металлических каркасных элементов для большепролетных конструкций. Удивили (и даже испугали!) москвичей на открытии нового здания и легкие, «летящие» железобетонные мостики над центральными проходами (созданные инженером Лолейтом).

Интерьер ГУМа в 1931 году

Казалось, что они слишком тонки и непрочны, ведь до их появления российская публика еще не была знакома с железобетоном… Стеклянные «фонари», замыкающие прозрачными сводами здание, тоже были в новинку. Это одна из первых крупных работ инженера В. Шухова, более известного по радио- и телебашне («Шуховской») на Шаболовке. Так что, как видим, торговая, купеческая Москва была проводником новых технологий, главным инициатором новых тенденций в архитектуре и облике города, о чем еще будет сказано. К чести архитектора Померанцева, как создателя художественного облика ГУМа, нужно упомянуть и решение столь сложной задачи, как гармоничное включение в ансамбль Красной площади огромного торгового комплекса. А ведь тут так легко ошибиться и «напортачить», потерять чувство меры, что и происходит зачастую в наши дни, когда в центре города опять строят «многофункциональные» комплексы. Но это уже другая история.

Обратимся теперь к Замоскворечью, к этому «оазису» купеческой жизни, каким оно было еще к началу XX в. «Диковинно-типическое» — так характеризовал Замоскворечье поэт и мыслитель Аполлон Григорьев, подчеркивая его особый, неповторимый колорит. Хоть и не из купцов, а из незнатных дворян, Аполлон Григорьев родился и вырос в Замоскворечье, став свидетелем его еще дореформенного облика (то есть до реформы 1861 г., отменившей крепостное право). «Канонический» облик дореформенного Замоскворечья до сих пор тесно ассоциирован с «темным царством» необразованных купцов, с Тит Титычами и Кабанихами…

Днем замоскворецкие улицы были почти пусты и сонны, трудно было встретить даже случайного прохожего. Хозяева-купцы с утра уезжали в Китай-город, в торговые ряды. Дома оставались томиться их жены и дочери, которым не подобало праздно разгуливать по улицам.

Жилища были большей частью деревянные, с густыми садами, в чьей зелени тонули замоскворецкие улицы. Вдоль тротуаров тянулись заборы с закрытыми воротами и калитками. Разве что лай собак или звон церковного колокола вдруг ненадолго тревожили вековую тишину. Что греха таить, умственными интересами замоскворецкое купечество тогда не могло похвастать. Копейка к копейке собирались годами огромные купеческие капиталы. Многие миллионеры выбивались из народных «низов», из крепостных крестьян. Их экономность трудно отделить от скупости. Их деловая смекалка и природный ум сочеталась с ограниченностью кругозора (ведь еще вчера мужиком деревенским был!), а простоватая доброта вполне могла сочетаться с самодурством. Но и труд их был нелегок. Ведь это — начало капитализма в России, накопление «первоначального капитала». К чести русского купечества, это начало капитализма было мирным, — не «бандитским», не гангстерским, не через кровопролитные «разборки» кланов, не по американской схеме и не по сценарию наших 90-х. Да, купец мог слукавить, продать похуже и подороже, но откровенный и повторяющийся обман — это удел немногих аферистов. Ведь вся деловая деятельность купца строилась на репутации и данном партнеру слове, и утрата хорошей репутации означала финансовые проблемы, а то и крах. Так что не будем верить тем, кто идеологически считает бандитизм неизбежным началом собственности и капитала, тем самым оправдывая уголовников, а не людей в хорошем смысле слова деловых.

«Критическое направление» в нашей литературе несколько перестаралось в сгущении темных красок, какими изображали купечество и его быт, особенно в Замоскворечье… Уже упомянутый Аполлон Григорьев (хоть и дворянин!) корректирует эту несправедливость. «Бывали ли вы в Замоскворечье? — Пишет он в воспоминаниях. — Его не раз изображали сатирически; кто не изображал его так? Право, только ленивый!.. Но до сих по никто, даже Островский, не коснулся его поэтических сторон. А эти стороны есть — ну, хоть на первый раз — внешние, наружные. Во-первых, уж то хорошо, что чем дальше идете вы вглубь, тем более Замоскворечье тонет перед вами в зеленых садах; во-вторых, в нем улицы и переулки расходились так свободно, что явным образом они росли, а не делались… Перед нами потянулись уютные, красивые дома с длинными-предлинными заборами, дома большей частью одноэтажные, с мезонинами. В окнах свет, видны повсюду столики с кипящими самоварами; внутри глядит все так семейно и приветливо, что если вы человек не семейный или заезжий, вас начинает разбирать некоторое чувство зависти. Вас манит и дразнит Аркадия, создаваемая вашим воображением, хоть, может быть, и не существующая на деле».

Уголок в Замоскворечье на картине Ф. Кубарева

Я привожу эту цитату, чтобы хрестоматийные повторы о «темном царстве» не казались единственной правдой. Ведь когда чья-то правда «единственная», то и до лжи недалеко.

Впрочем, и Россия, и Москва, и купечество быстро меняли свой облик после реформы 1861 года (отмена крепостного права. — Прим. ред.). И к лучшему. Купцы уже не сидят целыми днями в рядах. Они становятся крупными фабрикантами, создают торговые товарищества и банки, начинают стремительно оттеснять дворянство не только в сфере капитала, но и в сфере культуры. Дети и внуки вчерашних замоскворецких купцов, новая буржуазия, получают образование за границей. Купеческие дочки теперь не сидят, скучая под замком в мезонинах, а учатся на высших женских курсах. Они интересуются искусством и даже наукой. Вспомним хотя бы Маргариту Морозову и ее великолепный особняк на Смоленском бульваре. Вокруг нее собираются люди искусства, ее салон известен всей Москве. В нее, уже солидную даму, анонимно влюблен совсем юный Андрей Белый, посылающий ей головокружительно-романтические и наивные письма, подписанные кратко: «Ваш рыцарь». Молодой поэт, как и положено поэту, безумствует в своих посланиях к очаровательной и умной замужней купеческой дочери: «Мне не надо Вас знать как человека, потому что я Вас узнал как символ и провозгласил великим прообразом… Вы — Идея будущей философии!» Да, про Кабаних уже пришлось забыть…

Маргарита Морозова и ее особняк на Смоленском бульваре

Купеческие гнезда дали стране ту плеяду торгово-промышленных магнатов, чья благотворительность сегодня поражает своим масштабом даже историков. Они возводят, как Бахрушины и Солодовников, дома бесплатных и дешевых квартир для бедных, строят множество больниц, богаделен, приютов. К. Солдатенков основал книгоиздательство, создал собрание картин, подаренных Румянцевскому музею, и оставил капитал на грандиозную больницу на Ходынском поле и на Ремесленное училище (для рабочих). Представители купеческих фамилий Шелапутиных, Морозовых и Медведниковых тоже основывают больницы и школы.

 

Гимназии, реальные училища, педагогический институт, студенческие общежития, коммерческий институт и коммерческие училища, ночлежные дома и бесплатные столовые — это только краткий перечень того, чем безвозмездно одарили москвичей представители купеческого сословия.

 

На благотворительность жертвовались сотни и сотни тысяч, что по нынешнему курсу будет близко к миллиардам рублей (и это на Москву с населением не более, чем в 1,5 миллиона человек). Все эти пожертвования — не из общественных фондов, а из «своего кармана». Революция 1917 г. мгновенно уничтожила эту традицию, а нищих и стариков из вчерашних приютов и богаделен выбрасывали на улицу.

 

Излишне будет говорить подробно о Павле Третьякове и его даре городу — художественной галерее, носящей поныне его имя. Об этом много написано. Но интересно, что на закате жизни Павел Третьяков отказался от предложенного ему в знак почтения дворянства, сказав: «Купцом родился, купцом и умру». Братья Третьяковы подарили городу и новый проезд, соединивший Никольскую улицу с Театральным проездом (Третьяковский проезд, архитектор А. Каминский). Коллекцию живописи подарил Москве и Цветков. Иные коллекции, например купцов Щукиных, включали произведения современного искусства — французских импрессионистов, Матисса, Пикассо и др. Художники, знакомые тогда с этими московскими собраниями, говорили, что в Париже они не находили ничего, сравнимого с тем, что есть в Москве. А Театральный музей — дар городу купца Бахрушина.

 

Путеводитель по Москве 1917 года (издание М. и С. Сабашниковых), составленный накануне революции, сообщал: «В последнее время московская буржуазия принимает самое деятельное участие во всех новейших культурных начинаниях. В ее среде находятся любители автомобилизма и авиации; наконец, оригинальный художественный ренессанс последней эпохи также создан буржуазией». В связи с этим нельзя не вспомнить художественный кружок в Абрамцеве, финансируемый меценатом из купцов С. И. Мамонтовым (издателем и знаменитого журнала «Мир искусства»). Абрамцевский кружок, куда входили Васнецов, Врубель, Серов, Поленов, Репин, Коровин и другие — это отдельная и большая тема. Но именно здесь, в Абрамцеве, зарождались новые тенденции того направления, где национальное и мировое искусство шли к чаемому синтезу. Церковь Спаса Нерукотворного в Абрамцеве, созданная по рисункам Васнецова и Поленова, стала первым русским храмом в стиле модерн. Это очень удачная модерновая стилизация мотивов русской старины. Архитектурно-художественные находки и приемы, явленные в облике этого необычного храма, стали своего рода образцом и были повторены и интерпретированы в сотнях других храмов Москвы и России, в том числе — в обширном храмовом творчестве архитектора В. Щусева, который еще не знал, что ему предстоит строить Мавзолей.

Храм Спаса Нерукотворного в Абрамцеве. Деталь фасада

Здесь, в Абрамцеве, рождался и русский промышленный дизайн, в чем принимал участие даже М. Врубель. А зеленовато-акварельная абрамцевская облицовочная плитка до сих пор красуется на фасадах многих московских домов начала прошлого века.

Еще одно детище С.И. Мамонтова — московская гостиница «Метрополь». Эта гостиница явила своего рода манифест нового стиля (модерн), одновременно став и зданием нового типа, задуманного как целый комплекс, включающий ресторан, концертный зал, театр, выставочные залы (и даже стадион!). В силу трагических обстоятельств С.И. Мамонтову не удалось реализовать этот проект целиком. Что не мешает «Метрополю» быть и сегодня уникальной гостиницей в Москве и памятником мощных творческих исканий начала 20-го века. Этот проект объединил лучшие художественные силы страны (архитекторы Валькот, Кекушев, Эрихсон, Жолтовский, Перетяткович; художники — Врубель, Головин, Нивинский, скульптор Андреев и другие).

Гостиница «Метрополь» и сегодня впечатляет масштабом и сложностью замысла

Вообще, именно представители купеческих фамилий способствовали распространению архитектуры модерна, в том числе и так называемого «делового модерна», характерного для Москвы и не прижившегося в Петербурге, хотя и там есть его отголоски. Только в черте Китай-города («цитадели» купечества) можно вспомнить такие образцы, как торговый дом Аршинова (Старопанский переулок), дом Московского купеческого общества (Новая площадь), банк Рябушинских (Старопанский переулок). Эти здания построены по проектам знаменитого Ф. Шехтеля и отличаются сочетанием изящества, тонкости композиции с новаторством и вешней строгостью, лаконизмом решения фасадов.

Бывший банк Рябушинских в Старопанском переулке (архитектор Ф. Шехтель). Вид со стороны Биржевой площади

 

Бывший дом Московского купеческого общества на Новой площади (архитектор Ф. Шехтель)

Иная, более камерная и интимная стилистика свойственна едва ли не самому известному творению Ф. Шехтеля — особняку С. Рябушинского на Малой Никитской (где после революции жил М. Горький, а теперь там его музей). Нужно заметить, что Рябушинские, для которых Ф. Шехтель немало построил, были старообрядцами. А о старообрядцах до сих пор чаще всего думают, как о людях дремучих и отсталых, как о ограниченных консерваторах и ретроградах. Это представление ни в коем случае не верно в отношении к московским старообрядцам, особенно поповского согласия или единоверческого. Братья Рябушинские — тому пример. Люди не только, как говорят, «передовые», но и просвещенные, чуткие к веяниям своего века, увлеченные искусством — как древнерусским, так и идущим подчас на острие моды… Не знаю, как чувствовал себя «пролетарский писатель» Горький в роскошном особняке Рябушинского, но едва ли ему пригодилась одна из его тайных комнат. Да, комната эта была действительно тайной, так как в ней располагалась старообрядческая моленная. А до 1905 г. старообрядцев сильно притесняли, и нередко приходилось скрывать места молитвенных собраний. Ф. Шехтелю было поручено так спроектировать моленную, чтобы она была укрыта от глаз и любопытных гостей особняка, и уличных прохожих. Но старообрядческая Москва — тема огромная, так что придется ее отложить до более удобного случая.

Старообрядческая моленная в особняке С. Рябушинского на Малой Никитской (архитектор Ф. Шехтель)

Большой вклад внесли представители купеческих фамилий и в управление городом. Особенно памятен Николай Алексеев. Его именем, как вам известно, названа и психиатрическая больница, откуда вещает радио «Зазеркалье». И об этом замечательном человеке стоит сказать особо. Он, будучи представителем крупной коммерческой семьи, по праву считается лучшим «мэром» Москвы — городским головой, то есть председателем Городской думы и управы (в конце 1880-х и начале 1890-х годов). О Н. Алексееве вспоминал один из старожилов Москвы, М. Богословский: «Высокий, плечистый, могучего сложения, с быстрыми движениями, с необычайно громким, звонким голосом, изобиловавшим бодрыми, мажорными нотами, Алексеев был весь — быстрота, решимость и энергия… Он мастерски вел заседания думы… Говорил он прекрасно, громко, в высшей степени деловито, без всяких риторических прикрас <…>, приводил сейчас же деловые справки, смело пускал в ход цифры, не всегда, может быть, соответствовавшие действительности, но производившие эффект, и уничтожал противника… Это его энергии и настойчивости Москва обязана осуществлением крупнейших и необходимейших для большого города предприятий, каковы водопровод и канализация. До него об этих предприятиях только говорили, чувствовали их необходимость, но так как это были сложные и трудные многомиллионные сооружения, то браться за их осуществление боялись.» Н. Алексеев терпеть не мог чиновничьих проволочек и откладывания дел в «долгий ящик». Сомнения и споры о канализации, о способе ее устройства, он прекратил тем, что решительно выбрал для реализации одну из предлагавшихся ее систем, сказав: «Ну, или пан, или пропал!» И его дело оказалось удачным, на канализацию не жаловались. А ведь ее устройство требовало грандиозных работ по всему городу и огромных денежных средств. Благодаря водопроводу и канализации смертность в Москве сразу заметно упала. Прибавим к этому, что Н. Алексеев служил Москве бесплатно (!), а свое жалование городского головы (очень немалые деньги) он отдавал на пользу города, и при этом еще жертвовал большие суммы на городские сооружения. Стараниями Н. Алексеева город получил асфальтовые тротуары, обновленный и очищенный Александровский сад (с его замечательной оградой), больницы, школы. И даже новое здание Городской думы — рядом с Кремлем, на Воскресенской площади (архитектор Д. Чичагов), известное в советское время, как музей Вл. Ленина.

Николай Алексеев

О необходимости устройства в Москве психиатрической больницы говорили давно, но дело так и не двигалось, пока не вмешался Н. Алексеев. Ему приходилось преодолевать сопротивление чиновников губернской управы во главе с Д. Наумовым. У него были враги, были и просто недовольные его активностью и популярностью. В конечном счете, на все невнятные отговорки чиновников Н. Алексеев ответил несколькими энергичными речами, в которых громил вялость управы. Он сам нашел здание для больницы, дал оборудование из городских складов, чтобы открыть больницу немедленно, тотчас же. «Он стал объезжать видных представителей московского купечества, — вспоминает М. Богословский, — выпрашивал пожертвования на больницу. «Поклонись в ноги, тогда дам столько-то тысяч», — сказал ему, конечно, шутя, один из старомодных московских коммерсантов. Городской голова, недолго думая, бухнулся в ноги купцу и сейчас же получил обещанные тысячи. Больница была действительно быстро создана». Так что сегодня у нас есть, откуда вести прямые эфиры — из больницы им. Н. Алексеева, или, в просторечье, — «Кащенки». Но так уж запутываются узлы человеческих судеб, что человек, так много сделавший для душевнобольных, погиб от руки душевнобольного… Н. Алексеев был застрелен по бредовым мотивам прямо в рабочем кабинете. Сегодня, когда реформа психиатрии начинается с резкого сокращения бюджета на психиатрию и закрытия многих городских психиатрических больниц, самое время с теплотой вспомнить городского голову Н. Алексеева, заслужившего эту память.

Я, конечно, не избегу упрека в односторонности, в том, что не даю сейчас красочных описаний купеческого разгула, не поминаю ресторанов «Стрельна», «Яр», «Эльдорадо» и Мишку Хлудова. Не перечисляю темных сторон купеческой семейной жизни или подпольных дел коммерции… Но, во-первых, к теме купечества я еще надеюсь вернуться, затронув и иные аспекты жизни денежных тузов. Во-вторых, я думаю, на поприще насмешек и презрения к купцам уже и так достаточно потрудились и много извели бумаги. И еще раз заниматься всеми этими анекдотами охоты мало. Боюсь только, что с тех пор, как в России было уничтожено то, прежнее купечество, мы, скорее, больше потеряли, нежели приобрели.