Радио Зазеркалье

Может быть, вам и неизвестно имя Александра Бородянского, но достаточно посмотреть бегло фильмографию этого сценариста, и вы ахнете: от «Афони» и «Курьера» до «Ворошиловского стрелка». На его работах рос буквально весь Советский Союз и частично постсоветская Россия. И вот он нашел время побеседовать с корреспондентом радио «Зазеркалье».

 

Об отце – сотруднике НКВД

Он же не в лагере работал! Все думают, что НКВД – это одни сталинские лагеря, а это было как МВД сейчас. Там разные управления были. То, что в интернете пишут – это придурки. То же самое, что и КГБ. Там было Первое управление, которое занималось разведкой за границей, как СВР сейчас. Оно не имело никакого отношения к диссидентам. Были и другие управления – шпионов ловили, ну и девятое да, занималось диссидентами. А отец завхозом был.

О детстве

Вы думаете, сценаристами становятся только те, кто рождается среди кинодраматургов, среди интеллигенции? Тогда вы серьезно заблуждаетесь. Я вам могу биографии разных сценаристов назвать – они из самых разных городов, кто-то провинциал, кто-то левых убеждений, кто-то правых, кто-то антисталинист. Это все не имеет никакого значения. Я родился в Воркуте, потом наша семья переехала в город Печоры. Что думаете, там лагеря сплошные были? Там жили нормальные люди. У меня в детстве мечта была – быть водовозом. Потом мы читали рассказ про пограничника, который шпионов ловит. Появилась мечта стать шпионом, лет в девять. А потом я учился в техникуме в Киеве. Стали продаваться журналы «Экран», я читал, и мне было очень интересно.

Почему не режиссером?

Я сразу решил, что хочу быть сценаристом. Режиссером я никогда не мечтал быть. Но в жизни у меня никогда не было целей – переехать в Москву там… У меня был один-единственный стимул – интересно. Зарплата, гонорары, звания мне были до лампочки. Еще в детстве для младшего брата придумывал рассказы как раз про шпионов. Лет в шесть, семь, восемь, и продолжал писать все годы. Не хотелось быть актером, знаменитым, а вот хотелось фантазировать. И это до сих пор так осталось, это моя сущность.

О поступлении во ВГИК

Мой товарищ, с которым я в техникуме учился, прислал мне в армию письмо, где писал, что поступил во ВГИК. Говорил – сдавай тоже документы, ты сто процентов поступишь. Ну я и послал туда свои рассказы, которые я в 16-18 лет писал. И меня допустили к экзамену. А так как на дневное отделение надо было сдавать иностранный язык, который я напрочь не знал, то я решил поступать на заочный. Оказался на последнем месте среди поступающих. Случайно, вот видите. Все в моей жизни случайно.

Я и в техникум-то случайно поступил – на спор. И очень доволен полученной специальностью строителя.

О становлении сценаристом

Объявили конкурс сценариев о рабочем классе. У меня был один, курсовой – его мой мастер забраковал, раскритиковал. И мне посоветовали послать его на конкурс. Я: зачем? Он же про пьяницу-сантехника. Государство же вправе заказывать то, что нужно ему, а не творческим выдающимся людям. Не нравится, что оно заказывает – ну не пишите для него. Но я получил поощрительную премию. А потом Георгий Николаевич Данелия прочел и начал снимать фильм «Афоня».

О переезде в Москву

Когда я уже заканчивал ВГИК, то понимал, что, если стану жить в Воркуте, мои сценарии будут никому не нужны. Надо жить там, где есть студии. И тут вдруг объявление в газету: меняют квартиру в Подмосковье на Воркуту. У меня была благоустроенная относительно квартира, а там был барак не барак – в городе Электрогорск. Там человек спивался, и его хотели к себе в Воркуту перетащить, чтобы он был под контролем. А директор института, где я работал, Николай Васильевич Шерстнев, получил разрешение на прописку в Москве и отстроил там квартиру. Говорит: хочешь – живи, только коммунальные платежи плати. А прописан был я в Электрогорске. Потом я стал редактором на объединении музыкальных комедийных фильмов. Только для прописки. Купил в Москве кооперативную квартиру в Ясенево и стал москвичом.

О советской цензуре

Идеологией занималась не цензура, а редактура. Цензура смотрела, чтобы не разглашалась государственная тайна, не было призывов к свержению госстроя, национальной розни – в общем, чтобы соблюдалась Конституция.

Вот был сценарий: девушка впервые в жизни увидела море, восхищенно реагирует: «Море! Море!» Сдавали кино, и сказали: эту сцену надо вырезать. Чтоб не подумали, что советские граждане не в состоянии к морю поехать. А я в ответ: не уберем. Хоть был не режиссер даже, а сценарист, но матерый. Отстояли, фильму дали вторую категорию. А вот была сцена, где та же девушка возвращается в деревню, видит там человека с ящиком пива, говорит: «Все пиво пьешь?», а он ей – «Польское». А тогда было военное положение в Польше. Сказали, что не надо напоминать о Польше, переделали польское пиво в рижское. А если бы ту сцену убрали – испортили бы фильм.

У меня никогда не было фиг в кармане. Люди это чувствуют – в том числе редактора, цензоры. Я не был никогда при этом: «Ура-ура, строим коммунизм!»  Можно было в то время оставаться человеком, ничем не страдая из-за этого.

А доносы и сейчас пишут. Мои коллеги в том числе. Считают, что деньги, которые выделяются на фильм Бородянскому – он не нужен нашему государству. Вы что, мир кино не знаете? Могут написать, что я студенток своих соблазняю.

О методе работы

Писали сценарий про милицию в провинциальном городе. Я специально ездил в Ярославль, общался там много с разными – и с простыми гаишниками, и с генералом. Я должен понять, чтобы правда была. Иначе это фуфло.

 

Михаил Ларсов