Радио Зазеркалье

Поэт и писатель Андрей Белый в представлении не нуждается. Как и Арбат, давно уже известный не только москвичам. Андрей Белый был москвичом и, как и у всякого москвича, у него был «свой» Арбат, как был «свой» Арбат у Булата Окуджавы, у Льва Толстого, Бориса Зайцева, Анатолия Рыбакова… Список можно продолжить, ведь Арбат — это творимая из поколения в поколение легенда. И в его восприятии трудно отделить мифическое от реального. Впрочем, зачем отделять? Мифическое и реальное в их тождестве становятся символом, и субъективно-прихотливый характер мемуарной прозы символиста Андрея Белого как нельзя лучше иллюстрируют его метод — и в литературе, и в жизни… Нераздельность стихии души и стихии внешнего мира — это единственное, что превращает «внешнее» в интимно-пережитое, что дает жизнь домам, камням, облакам, ушедшим векам.

Арбат А. Белого на страницах его книг — это прихотливое кружево ярких зрительных образов, дробящихся и калейдоскопичных, обрывков фраз и музыкальных тем, шаржированных портретных зарисовок, вкраплений фантастических видений, неожиданно реалистичных зарисовок (то ироничных, то патетичных, даже злых). Вот один из взглядов, бегло брошенный писателем вдоль всего Арбата: «Дома — охровый, карий, оранжево-розовый, палевый, даже кисельный, — цветистая линия вдаль убегающих зданий, в один, два и три этажа; эта лента домов на закате блистала оконными стеклами; конку тащила лошадка; и фигура, «Шиперко», квадратная, пестрая, перевозила арбатцев на дачи; тащились вонючие канализационные бочки от церкви «Микола на камне» до церкви «Смоленские Божия Матери» — к Дорогомилову, где непросошное море стояло: коричневой грязи…» Кстати, в этом отрывке звучит введенное в литературный обиход А. Белым название арбатских жителей: «арбатцы».

М. Гармашев. Старая Москва. Арбат

А. Белый родился и проживал двадцать шесть лет в доме на углу Арбата и Денежного переулка (Арбат, 55). Этот скромный дом в три этажа был перестроен из двухэтажного дворянского особняка архитектором М. Арсеньевым (в последней четверти 19 века). Он и сейчас, надстроенный еще одним этажом, украшает улицу. А балкон на третьем этаже, на скругленном углу дома, — тот самый, на котором юный А. Белый сочинял первые свои книги и стихи, зачарованно вглядываясь в закатную даль над виднеющимися главками храмов Новодевичьего монастыря. Сейчас уже нет этой панорамы и взгляд упирается в боковые крылья «высотки» на Смоленской площади и другие многоэтажные здания.

Арбат, дом 55, где родился и жил А. Белый

«В детстве, — вспоминает писатель, — круг интересов и знаний граничил с Арбатскою площадью, где — «Базбардис парфюмерия» (…) и где «Чучела» Бланка — Харибда и Сцилла; и — океанская неизвестность за ними («Америка» же — Моховая); и далее — только стена шоколадного цвета и вывеска строгая к ней: «Карл Мора» (а магазин «Друг школ» появился поздней)… Смутно лишь чуялось — там океан опоясывает, ограничивая «нашу» площадь: Арбат, Поварскую, Собачью площадку, Толстовский, Новинский, Смоленский, Пречистенку; домики, что над бульваром; и снова: Арбат; круг — смыкался (…)»

Банальное и глубокое у А. Белого  постоянно смыкаются. Так, арбатский магазин Выгодчикова, где торговали всем (от сыра и колбас до чая и семги), слился в сознании писателя с мистическим страхом и мифическим огнем: «Как Выгодчикова мне забыть, коли первое слово мое продиктовано им: поднесли годовалым к окошку; в колониальном магазине Выгодчикова зажигали огонь; я затрясся; и первое слово, «огонь», — произнес; Прометеев огонь для меня просто — «Выгодчиков»».

Не обходит вниманием А. Белый и характерную для Арбата  связь с небесным покровителем улицы — Николаем Чудотворцем (Миколой). «Посредине, у церкви Миколы (на белых распузых столбах), загибался Арбат; а Микола виднелся распузым столбом колокольни и от Гринблата, сапожника (…) Микола — арбатский патрон; сам Арбат — что, коли не Миколина улица?» На Арбате было целых три церкви Николы: Николы Явленного, Николы в Плотниках и Николы на Песках. Все они были снесены в советские годы. Даже уникальная колокольня церкви Николы Явленного — той самой, с «распузыми столбами», — не спасла древний храм от сноса. Арбат лишился всех своих Никольских храмов, и только смутно вспоминается его былое прозвание: «улица святого Николая»…

Церковь Николы Явленного на Арбате (не сохранилась)

Снесена на Арбате и церковь Св. Троицы близ Смоленской площади. А вот характерная зарисовка А. Белого,  — образ, почти совпадающий с известным живописным полотном: «Тут и Троице-Арбатская церковь, с церковным двором, даже с садиком, вытянутым дорожкою в Денежный; там — и ворота; в воротах — крылатый Спаситель; колодезь и домики; домик дьячковский, поповский и дьяконский (…)». Ничего не напоминает? Вспомните картину В. Поленова «Московский дворик»!  Там изображен один из арбатских двориков, но не у церкви Св. Троицы, а у церкви Спаса на Песках, которая сохранилась до сегодняшнего дня.

Живя на Арбате, никому не известный Боря Бугаев становится писателем Андреем Белым. Здесь он встретит памятный 1901 год, который назовет «годом зорь», — год мощного пробуждения его индивидуальности, начала студенчества и творчества. Зори над Арбатом, за Дорогомиловым, сияние закатов, сольются в его сознании с мистическими идеями Вечной Женственности, с пророческим духом философа Владимира Соловьева, станут символом духовного зова и напряженных исканий. Его квартира в доме на Арбате соседствовала с квартирой семьи Михаила Сергеевича Соловьева, брата знаменитого философа Владимира. Тут будущий писатель вводится в круг культурной элиты России. В поэме «Первое свидание» А. Белый вспоминает:

Здесь возникал салон московский,

Где — из далекой мне земли. —

Ключевский, Брюсов, Мережковский

Впервые предо мной прошли.

Вообще, когда коренной москвич говорит «Арбат», то подразумевается не только улица как таковая, но и весь уникальный мир Приарбатья, арбатских переулков. Во времена А. Белого в этом мире обитали многие знаменитости: писатель Вересаев, К. Бальмонт, композитор А. Скрябин, поэт С. Соловьев и другие. Здесь проживали и известные профессора Москвы: Чупров, Янжул, Стороженко, Озеров, Грот… Отец А. Белого — также профессор, крупный математик и философ-лейбницианец —  Николай Васильевич Бугаев.

В одной арбатской парикмахерской (у Пашкова) стриглось немало известных людей, проживавших рядом. Пашков, вспоминает А. Белый, «… с бородкою острой, а-ля итальэн, простирал свои хлопоты над процветанием волосяного покрова макушечной и подбородочной части — у Янжула, у Комарова Мишеля, у К.Д. Бальмонта, меня, Соловьева»… Соловьев Сергей Михайлович, или Сережа, как обычно звал его А. Белый, — один из лучших друзей молодости А. Белого. Не мешала и разница в возрасте (Сережа Соловьев был при их первом знакомстве еще гимназистом). Вместе увлеченные эротической мистикой Владимира Соловьева (дяди Сережи Соловьева), они совершали прогулки по переулкам Арбата. А. Белый пишет: «Помню таяние снега страстной; жару, раннюю Пасху, крик зорь; и мы с гимназистом Сережей бродили — Арбатом, Пречистенкой; я — искал видеть «даму», а он — гимназистку свою, увлекая меня на Пречистенку (я же его возвращал на Арбат); мы круто писали зигзаги в кривых переулках; картина весны, улиц и пешеходов — вдруг вырывалась первой частью «Симфонии», как дневник…» («Симфонии» — ранние произведения А. Белого, написанные ритмической прозой). А покойный философ и дядя его друга, Сережи Соловьева, тоже попадает на страницы юношеских «Симфоний», вставая над Москвой как бы фантомом:

«Храбро шагал Соловьев по крышам. Над ним высыпали бриллианты звезд.

Млечный путь казался ближе, чем следует. Мистик Сириус сгорал от любви.

Соловьев то взывал к спящей Москве зычным рогом, то выкрикивал свое стихотворение:

«Зло позабытое

Тонет в крови!..

Всходит омытое

Солнце любви!»

Хохотала красавица зорька, красная и безумная, прожигая яшмовую тучку.»

Андрей Белый и Сергей Соловьев

 

Снова обыденное и «запредельное» смешиваются у А. Белого. Он мог сказать об Арбате так: «Выходишь в Вечность… на Арбат…» А мог живописно и иронично представлять быт арбатских лавочников: «Около церкви — Горшков: зеленая торговля; бывало, подвязанный фартуком, «сам» перекладывает астраханские виноградины; более крупные — в сторону улицы; черный такой, горбоносый, надвинет картуз на глаза — на косые; из яблоков смотрит, как спелая клюква Горшчиха: в бурдовом платке, с выражением едким и лисьим; их «чадо», в картузике — «чего изволите», — спинжак с выпускными — «два фунтика, фунтик» — штанами (…)»

Арбат. дом 35. «Дом с рыцарями», бывший доходный дом Филатовой

 

Во всяком случае, Арбат А. Белого — всегда живой, пестрый, многогранный. Но поэтическая интонация неожиданно может смениться чуть ли ни приговором тому, старому миру… Например: «Хорошо вспоминать, когда прахом рассыпались камни канонов арбатских; в описываемое время ведь «камни канонов» еще не стояли в музеях: над нами висели. грозя раздавить». Так писатель говорил о духе мещанства, о косности окружавшего общества… То ли эпоха этого требовала (советская власть), то ли, правда, —  боль непонимания… И вот, у писателя возникает метафора: на участке Арбата, где за забором на пустоши лежали могильные камни (для продажи), в начале двадцатого века вырос дом-гигант и «…унижал Арбатский район, двухэтажный, облупленный, — восьмиэтажной своей вышиной, — чтобы в дни Октября большевистскими первыми пулями в стекла приниженных «юнкерских» особняков — тарарахнуть; единственный дом-большевик победил весь район; стало быть: и надгробные памятники назначались (…) — «старому Арбату»: всему!» Речь тут о знаменитом арбатском доме «с рыцарями», бывшем роскошном доходном доме Филатовой (архитектор В. Дубовской). Прекрасный памятник «псевдоготики» эпохи модерна, где были не только элитные квартиры, но даже балетные классы. Зеркала, витражи, чугунное литье, мрамор, — всё превратилось потом в советскую коммуналку…

А там, где советская цензура не наседала, где можно было изъясняться свободнее, как в поздней поэме «Первое свидание» (1921 г.), А. Белый ретроспективно отдает дань прошлому — молодости, Москве, мистическим грезам:

О, незабвенные прогулки,

О, незабвенные мечты,

Москвы кривые переулки…

Промчалось всё: где, юность, ты!..